Вольноопределяющегося Скорых назначили во вторую горную роту капитана Краснова-Ярского. Капитан был из тех истинно русских людей, о которых Лермонтов писал: слуга царю, отец солдатам. Другой семьи, кроме роты, у него не было. «Уставную речь» он смягчал интонацией. Участник обороны Севастополя не изнурял подчинённых муштрой и работами. Его подопечные жили в сытости и чистоте. Перед каждой кормёжкой ротный проверял котлы на кухне. Участвовал с дневальным и дежурным офицером в поверках. Повсюду совал свой выдающийся (в полном смысле слова) нос. Не ленился заглядывать на нары и в ящики под нарами, выявляя нерях и нерадивых и страдая от зрелища неистребимого свинства.
Говорили, капитан и в николаевское время во вверенных ему подразделениях телесных наказаний не допускал, пресекал решительно рукоприкладство «по вдохновению». Теперь же, после реформы, за офицерскую зуботычину нижнему чину его благородие получал дисциплинарное взыскание. И пока тот не исправлялся, командир ему руки не подавал.
Казарма второй роты располагалась за полковой канцелярией и службами у леса, рядом с конюшней. Низкое и сильно вытянутое в длину кирпичное здание под тесовой крышей, увенчанной призмами труб, с редкими оконцами по верху стен, напоминало военный корабль. Только орудийных стволов для полноты сходства не хватало. Да это на архитектурном языке и был неф. Два продольных ряда столбов внутри, узкий проход между ними. По его сторонам в два уровня располагались нары. Несколько печей, да висящие над проходом на потолочных крюках ночные лампы с закоптелыми стёклами оживляли этот унылый интерьер, подновляемый время от времени свежими опилками на земляном полу. Над кучей опилок в углу жильцы казармы и умывались, поливая друг другу из ковша. Бочка с водой находилась тут же. Утирались, как правило, подолом нижней рубашки; редко у кого были полотенца. Нижние чины спали на нарах вповалку, подстелив под себя одну полу шинели, другой укрываясь, под голову клали полено. Но были служилые, которые привозили с собой из дому льняные чехлы под тюфяки и подушки. Их набивали сеном и соломой. Именно у таких водились одеяла, полотенца и не одна смена нижнего белья в сундуке под нарами, несколько пар портянок.
«Казарменная аристократия», унтер-офицеры, располагалась более вольготно на отдельных нарах, в тупиковой части нефа, за печкой. Сюда же селили барабанщика и горниста, при наличии мест – часть музыкальной команды полка и обязательно выкраивали угол для добровольцев. Юнкера, как по старинке называли вольноопределяющихся, первые три месяца числились рядовыми, независимо от сословной принадлежности. «Полу-унтера», отмеченные галунами и басончиками, пользовались правами унтер-офицеров. Их не посылали на чёрные работы. Молодые офицеры здоровались с ними за руку, обращаться к ним предписывалось на «вы». Такого «особого сорта» рядового могли назначить начальником караула в какой-нибудь казённый дом, скажем, в тюрьму. Невзирая на привилегии, первыми их наставниками в премудростях армейской службы становились старые солдаты.
Василий Скорых, по прибытии в полк, сдал свой франтоватый наряд на вещевой склад. Там же ему выдали шинель, мундир, сапоги, законное число белья и пар портянок, суконные суму и башлык, медный котелок, какое-то легкомысленное для русской головы кепи. В нём сибиряк, с лицом отнюдь не сибирским, стал ещё больше похож на южанина. В день присяги фельдфебель вручил ему тесак и заряжающуюся с казённой части винтовку системы Крнка.
