День выдался ярким. Разгоралась багрецом осень. Всё сияло: солнце, золотые ризы духовенства, парадные мундиры и лица офицеров, штыки и наваксенные сапоги старых солдат. Лица новобранцев были растеряны и празднично умилённы. Роту выстроили в каре на плацу. Под рокот барабанов вынесли знамя полка. «Сми-и-рно! На кара-ул! Глаза на знамя!» Оркестр грянул «Боже, царя храни».
«Вот это моё! Моя жизнь», – примерно так на слова можно перевести ощущения Василия Скорых, испытанные им в тот день. И (что знаменательно) он не перестал думать так, когда праздник сменился тяжёлыми буднями.
Будильником, заведённым на пять часов утра, был дневальный: «Рота, вставай!». И сразу рассыпалась барабанная дробь утренней
На утренний чай с чёрным хлебом в общий барак при кухне с досками на козлах вместо столов шли беднейшие солдаты, вынужденные довольствоваться казённым рублём. Многие получали деньги из дома, прирабатывали в полку ремеслом. Были и такие, из числа трезвенников, табачное зелье отвергавших, кто давал свои деньги в рост: две копеечки за три, а при большой нужде – круче. Денежные пользовались вскладчину приваркой для ротного котла; выбирали артельщика, который покупал на базаре мясо и картошку, разную зелень. Бывало, по общему согласию, приносил водочку. Унтера держали свой самовар.
После завтрака рота выстраивалась вдоль прохода в казарме с винтовками. Толька распахивалась дверь, фельдфебель во всю мощь диаконского горла гремел: «Сми-иррр-на! На-а дверь!». Входил Краснов-Ярский или назначаемый им офицер с неизменным «здорово, ребята!» Строй отвечал дружно: «Здравия желаем, ва-бродье!». Иногда заглядывал батальонный, редко – командир полка. Последний вместо «ребята» употреблял «красноярцы». Раздавались уставные команды, и рота маршировала на плац под продольной стеной казармы. Здесь обер-офицеры и унтера, нередко бывалые рядовые учили новобранцев, а старикам не давали забывать ружейные приёмы и премудрости построения. Маршировали до одурения, учились ходить развёрнутым строем. Если бы не медные трубы оркестра да барабаны, валилась бы рота с ног уже на утреннем учении, а ведь было ещё вечернее, перед ужином. Полюбилось Скорых фехтование на штыках, после чего, жаловались солдаты, ноги не гнутся. У подсинца гнулись, ибо открылся в нём на перекладине и бревне отличный гимнаст. Притом, никто из товарищей не мог сравниться с ним в беге и прыжках. Хоть снаряжай его в тысячелетнюю давность на
Кроме этих обязательных занятий на казарменном плацу, военная реформа обязала командиров всех уровней учить новобранцев, на четыре пятых безграмотных, письму и счёту. Учителей выделяли из числа способных к этому делу офицеров, в том числе унтеров. Нечего и говорить, что питомец реальной гимназии в Подсинске обратил на себя внимание армейских деятелей полкового просвещения. Одним из таковых оказался сам ротный.
Капитан придавал важное значение в первую очередь урокам словесности, часто сам исполнял роль педагога с той особенностью, что ставил во главу угла патриотическое воспитание. Он читал рядовым наизусть «Бородино», написанное поручиком Нижегородского полка, по книгам – пушкинскую отповедь «Клеветникам России», «Певца во стане русских воинов», (тем певцом был Жуковский). Живо передавал собственными словами и смешной жестикуляцией длинных гибких рук сцены из «Севастопольских рассказов», что увидел и записал прозой его собрат по Крымской войне, артиллерист. Нередко рассказывал геройские истории из собственной практики.
Особенно часто капитан возвращался к одному случаю. Будто чуть ли на его глазах отставной штабс-капитан Корнин, совсем старик, дрался в одиночку, стреляя из последнего орудия на бастионе, против целого батальона французов; сложил голову, но не отступил. Как-то мимо лиственницы, в тени которой часто проводились классы, проходил Скорых. Уловив слова «штабс-капитан Корнин», приостановился, припоминая, от кого он слышал эту фамилию. Вроде бы, прозвучала она из уст отца. «Корнин…Корнин… Да, слышал. Но где? Когда?..». Не вспомнилось.
Краснов-Ярский заинтересованность вольноопределяющегося принял по-своему, был тронут восприимчивостью молодого солдата к примерам героизма предков и отметил в уме «этого подсинца».
