Старый (даже очень старый) капитан с первых дней казарменной жизни стал симпатичен Василию. Всегда безукоризненно выбритые впалые щёки, узкие плечи, длинные руки, будто сплошь состоящие из суставов – ничто не несло известных милитаристских признаков, свойственных, к примеру, прусским офицерам. Русский капитан всем своим видом подчёркивал тысячелетний «ополченный характер» вооружённых сил народа-хлебопашца. Удивляло более чем двадцатилетнее «вечное капитанство» Краснова-Ярского. Когда молодой человек и «дедушка русских капитанов», как любимого ротного с добрым юмором звали офицеры полка, дружески сойдутся на другой, далёкой от Енисея территории, Василий, тогда уже поручик, узнает от своего наставника причину его «консервации» при капитанских погонах. Незадолго до падения Севастополя, в офицерском пополнении роты, которой командовал Краснов-Ярский, оказались двое юнцов. Один из них – черногорец, проходивший стажировку в Крымской армии в звании подпоручика; другой – «паркетный штабс». Первый, по фамилии Каракорич-Рус, сунулся в самое пекло за опытом. Майор мечтал крестике на груди. Из рассказа капитана слово в слово запомнился горестный конец: «Мой батальонный, представляя мне этого барончика, наказал жизнью его не рисковать. Я тогда готовился двумя взводами контратаковать французов. Один взвод для дела назначил, второй – в резерве. Мальчишка черногорец нетерпелив, на бруствер взлез, ждёт сигнала. А штабс, хотя при обстреле не трусил, здравомысленно в резерве, за турами, местечко себе сыскал. Что на меня нашло! Ваш-ство, – кричу барону – понюхать пороху не желаете-с!? Титулованный (признаться, с этого момента я его зауважал!) – прыг на бруствер. И тут от французов бомба. Барона в клочья, черногорца осколками посекло. Выжил… Думаю, моё окаменелое капитанство от сего случая происходит. Старый барон, родитель убитого, до недавних пор в свитских шкандыбал, самому государю «здрасте» по утрам говорил. Спасибо, что в рядовые меня не отправили».
Для военных по призванию «личной жизнью» становятся казарменные будни. Кроме нар, плаца, площадки для гимнастики, классов в конторе и на природе, нарядов вне военного городка, словом, кроме царской службы, имеют место тайные товарищеские посиделки ночью, с водкой (как обычно, в меру) и махоркой (дымил за компанию, не затягиваясь). Значит, Василий Скорых отведал карцера и дежурств вне очереди. Разнообразили службу заезжие театральные труппы и цирк шапито, купленная на развале умная книжка, трактир с бильярдом, впечатления рынка, эмансипированные барышни из «хороших» семейств и простые служанки.
Началась сибирская зима. На четвёртый месяц солдатчины добровольцы уже допускались к исполнению службы младших унтер-офицеров. Кроме того, вместе с обыкновенными рядовыми, выделенными командирами за исполнительность и понятливость, переводились в учебную команду. Скорых к тому времени назначили взводным. Он нашил на погоны третье лычко и был допущен к фельдфебельскому самовару в ротной канцелярии. В учебной команде прибавилось муштры, но Василий был уже закалён, и добавочная нагрузка не изменила его взгляда на военную службу.
