Краснов-Ярский и Скорых добирались в Нови-Пазар водным путём. Из Одессы в Галаца плыли пассажирским пароходом «Измаил». При входе в рукав дельты древнего Истра корму судна прощально тряхнула черноморская волна. «Голубой Дунай» оказался мутной клоакой Европы. В Галаце, в виду синих холмов Добруджи, пересели на румынского «купца». Плавание до Никополя не сулило опасностей: правый берег Дуная был занят русскими. В Белграде вступили в сговор с владельцем углегруза, спрятали в его каюте опасные бумаги, деньги и мундиры, переоделись в речных угольщиков и продолжили плавание вверх по Дунаю под грохот сотен орудий, доносящийся с юга.
Самым опасным местом оказался город Видин на болгарском берегу. Недавно здесь была главная база сераскира Осман-паши. Когда он выступил с основными силами на помощь Плевне, в крепости остался сильный арьергард. Башибузуки рыскали по реке, держали под контролем «болгарский угол» между Сербией и Румынией. Но углегруз проскочил. На прощание с острова посреди реки сдуру ударила пушка, снаряд поднял столб воды за кормой.
В устье Моравы военных инструкторов ждали люди Каракорича-Руса. В пути капитан и прапорщик обзавелись небольшими бородками. Вылитые славяне балканского юга, когда молчали. Среди своих вновь оделись в мундиры офицеров русской армии. Парусно-гребная лодка с пушечкой на носу резво пошла против течения. Когда долину стеснили горы, а плаванию стали мешать пороги, путники пересели на мулов и двинулись горными тропами.
Нови-Пазар был укреплён природой: глубокие овраги затрудняли доступ к возвышенному месту с открытого предполья. Каменный город каждой стеной представлял крепость – что ни дом, то укреплённый замок. Из низких бойниц ограды православного храма с византийским куполом торчали жерла пушек. На площади перед храмом устроили плац для учебной команды, размещённой в соседнем квартале. Гарнизон Нови-Пазара был не велик. Соединение Каракорича командиры развели по окрестным селениям отдельными частями. Штаб отряда расположился в усадьбе бежавшего
Русские, после непродолжительного туалета в отведённой им комнате, проследовали в кабинет военачальника за его адъютантом. Там увидели перед собой худощавого, среднего роста типичного черногорца с округлой небольшой бородкой, в мундире с элементами национального платья. Красный кушак перетягивал стан, низкий цилиндрический головной убор с красным верхом и палаш лежали на столе поверх бумаг.
Игнорируя уставной этикет, генерал живо поднялся из-за стола, вышел навстречу прибывшим, протягивая на ходу руку.
– С удачным путешествием, господа! – голос был низким, звучным; русские слова он произносил чётко, чувствовался лёгкий акцент. – Мои русские братья не только уважили особую просьбу князя Черногории, но, вижу, прислали мне молодого двойника, – (произнося эту фразу, Каракорич пристально смотрел в лицо Скорых. Тот представился. Краснов-Ярский также назвал себя. Генерал всмотрелся в его лицо, вспомнил). – Севастополь! Пятьдесят пятый! Вот так встреча! Да, мир тесен. Ко мне обращайтесь, когда наскучит вам «господин генерал», Петром Дмитриевичем, запросто. Мне будет приятно, я ведь на четверть русский, не зря Рус. Пока накрывают на стол, предлагаю обойти наше хозяйство.
Каракорич-Рус надел через плечо палаш и покрыл голову подобием чёрной фески.
– Прошу за мной.
Процессию закрывал адъютант. Вначале обошли штабные помещения, представляясь по форме и слыша в ответ имена и звания. Через калитку вышли в сад. Между палатками и персиковыми деревьями бродили в нижнем белье оправившиеся от ран, подбирали упавшие плоды. Операционная и ординаторская находились во флигеле с мансардой. Хозяева и гости, проходя мимо, поравнялись с крыльцом, когда на него вышла стройная барышня в белом халате и белой косынке с красным крестиком. Завидев процессию, приостановилась, не отвечая на поклон пожилого капитана и не обращая внимания на откровенное восхищение, выразившееся во всём облике второго незнакомца. Было от чего разинуть рот. Из-под косынки на плечи горянки спускались тяжёлыми локонами чёрные, с антрацитовым блеском, локоны. Вишнёвые глаза и сочные вишнёвые губы резко выделялись на смуглом, румяном на скулах, удлинённом лице. Брови, под цвет волос, двумя арками высоко очерчивали веки сказочной девы из Тысячи и одной ночи. Такой яркой, одушевлённой какой-то грустной мыслью красоты сибиряку встречать не приходилось ни на родине, ни в плавании по Дунаю.
– Елица! – окликнул её генерал. – Подойди, милая, к нам.
Милосердная сестрица спустилась с крыльца.
– Моя дочь, – представил её Каракорич-Рус и назвал по именам русских офицеров. Елица со спокойным вниманием посмотрела на гостей, вежливо, одними губами, от которых Василий не отрывал глаз, улыбнулась.
– Простите, господа, меня ждут больные.
И направилась в сторону палаток. Как и её отец, русские слова молодая женщина выговаривала «слишком» правильно. Скорых успел заметить седую прядь в чёрном локоне на спине Елицы. Генерал проводил дочь задумчивым взглядом.
– Восемнадцать лет, и уже вдова. Муж её офицером был. Год как обручились. Война… – Каракорич вынул из кармана часы. – Заглянем в учебную роту. После завтрака вами займётся мой адъютант.
