От ворот дома при мечети Скорых увидел в жилой комнате через дверной проём с откинутой занавеской слабый огонёк и освещённое им белобородое лицо. Странно, дневного света достаточно, чтобы освещать помещение. Во внутреннем дворике гостя встретила, виляя хвостом, Агура. Пока обходили древний вяз, огонёк погас. Запахло горелой травой. Переступив порог, комендант застал мулло на молитвенном коврике. Обратив лицо к Мекке, коренастый старик, в белом шерстяном чекмене поверх ватного халата, читал одну за другой суры Корана. При этом он качался вправо и влево, произнося традиционные формулы, становился на колени, касался пола сначала ладонями, затем, распростершись, носом. Русский оставил снаружи чувяки, переступил порог. «Аллах Акбар!» – закончил мулло молитву и произнёс «алейкум ас-салам» в ответ на «салам алейкум» поручика, с движением ладонями по лицу сверху вниз. Затем жестом пригласил гостя в угол на расстеленные на полу ватные одеяла. Хозяин вышел в смежное помещение и вскоре возвратился с медным подносом, уставленным посудой с угощениями. Они долго, в молчании пили зелёный чай, ели пышные лепёшки из ячменя, сыр и жареную баранину. Обычно после трапезы гостям предлагались дурманящий табак нас , смешанного с известью и золой, или гашиш. Первый клали под язык. Второй – на блюдце с тлеющим угольком. Сладкий, вызывающий приятные видения дымок втягивался через тростинку в ноздрю. Но Василий, давно отведавший для интереса того и другого, не любил состояние опьянения, какого бы происхождения оно не было. А хозяину, привычному к восточному зелью, этикет не позволял наслаждаться тем, от чего отказывался гость. Потом они вышли во внутренний дворик и устроились на кошме под древним вязом, который здесь назывался карагач.
– Что нового, домулло ? – спросил Скорых по-таджикски. Он не из простой вежливости называл священнослужителя мудрым человеком. Этот старик, удостоенный белой чалмы, повязанной так, что конец ткани свисал на плечо, казалось, обладал всеми знаниями, что накопил Восток за тысячи лет цивилизации. Жёлтая, с благородным оттенком старинного пергамента кожа на его заостренном лице была иссечена серыми морщинами, глубокими и короткими. Будто само время оставило на нём знаки тайных письмен. Небольшие глаза поблескивали бирюзой в прищуренных веках. Такой прищур называют хитрым. Скорее, это признак хитроумия. Оно присуще бывалому человеку, наделённому от природы быстрым и находчивым умом. Хитроумным называли Одиссея.
– Моему молодому другу, лучшему из кафиров , должно быть известно, что в нашу сторону направляется караван, снаряжённый самим Белым Царём. Поздравляю с возможностью проявить усердие подданного в глазах своего повелителя.
– Об этом я ничего не знаю, домулло. Меня бы известили по телеграфу.
Старик пытливо посмотрел в глаза собеседнику, убедился в искренности сказанного.
– Мысль человеческая быстрее электричества, что бежит по вашим проводам. Вы, раса нетерпеливых, для обретения могущества пошли лёгким путём: приспособили пар, чтобы быстрее передвигаться, нашли способ разговаривать на большом расстоянии, лечить болезни порошками. Завтра, думаю, будете летать, словно птицы. Да, это скорый путь к могуществу. Но всякие технические приспособления, всё искусственное ослабляют природные задатки человека. Сначала они засыпают, затем отмирают. Но есть другой путь. Он более длинен, требует постоянного, долгого самоусовершенствования тела и воли. В человеке есть всё, что уже придумали вы. Ничего не дано создать вам, чего нет в человеке. Силой воли можно излечиться от самой страшной болезни и оторваться от земли, перенестись на другой её край или даже к звёздам, по желанию остановить течение собственной жизни и в нужный момент воскреснуть. И н ша Алла . Если Аллах соизволит, – повторил по-русски. – Этим путём пошёл Восток. И отдельные мудрецы обрели божественную силу. Но Запад соблазняет лёгкостью преодоления препятствий. Думаю, Западу суждено торжествовать в слабом человеке, пока человек и себя самого не заменит машиной, более совершенной, чем он. Человечество исчезнет. Останутся единицы – люди Востока, на Памире, в Гималаях, на Тибете. И тогда наступит их время, время Шамбхалы. По вашему, Рай.
– Это всё мудро, что говоришь ты, домулло , и наводит на размышления. Но всё-таки признайся, кто принёс тебе весть о том караване? Разве ты из тех, кто уже научился пользоваться «внутренним телефоном»?
Мулло не обратил внимания на иронию кафира.
– Река времени не бесконечна и не течёт в одном направлении. Время движется по кругу, а раз так, будущее можно увидеть, оглянувшись. Внимательно вглядываясь в прошлое, можно различить за его образами, как между деревьями в лесу, многое из того, чему суждено свершиться… Скажу больше, мой друг: с появлением в Сары-Таш новых людей, ты испытаешь и радость, и горечь; жизнь твоя обретёт новый смысл. Ступай и сохраняй спокойствие. Ты не в силах ничего изменить.
Словно подтверждая мысль хозяина, с нижней ветки карагача издал петушиный клич невидимый доселе Огонь, заставив не робкого офицера вздрогнуть.
Проводив гостя до ворот и заперев их изнутри, старик впустил в жилую комнату собаку и петуха и тщательно занавесил плотной тканью дверной проём. Затем развёл огонь в чаше из лазурита, бросая в неё время от времени щепоть сухой травы из деревянной шкатулки, инкрустированной бирюзой. Дурманнный дымок поплыл по комнате, усыпляя строптивую птицу и покладистую Агуру. Мулло наугад раскрыл Коран и с усмешкой на тонких губах оторвал нижний уголок листа величиной с ноготь. Обрывок старинной бумаги был отправлен в огонь под заклинание на языке, который умолк на земле четыре тысячи лет тому назад. После этого священнослужитель достал из напольного ларя фолиант в переплёте из кожи буйвола, заколотого на Алтаре Божественного Огня, когда ещё звучал тот язык. Пергаментные страницы древней книги были испещрены письменами, неизвестными науке девятнадцатого века христианской эры. Огня в чаше из лазурита было достаточно, чтобы прочесть вполголоса гимн из священной книги Авесты , написанной на общем праязыке народов половины мира: « Вначале существовали два гения, добрый и злой дух, в мысли, в слове, в действии. Выбирайте между ними двумя: гения лжи, делающего зло, или гения истины и святости ».
Перед сном
мулло разделся по пояс, долго разглядывал при помощи зеркальца поясницу. Сомнений быть не могло: появившееся этой весной слева от позвоночника розовое пятнышко с шелковистым блеском увеличивалось. Тонкие губы старика дрогнули: «
Ин ша Алла ».
