Глава I. Изба на отшибе
Изба Василия Скорых стояла на отшибе. Место на высоком берегу Енисея, при впадении в него Подсинки, было открыто всем ветрам. Кроме хозяйского
Некогда паспорт, выданный на мещанина Скорых, лишил гусара Сергея Борисова сына, дворянского звания. Фёдор Сергеевич в мещанском сословии укоренился. Василий Фёдорович, именованный
Пожизненный пенсион и небольшая денежная рента с накоплений отца и деда Паршина давала возможность его семье жить безбедно. К основному банковскому счёту доступ был только наследнику покойного валенщика. Сняв сумму на покупку дома, он тратил на жизнь только проценты с оставшегося капитала.
Выбор дома был сделан главой семьи ради Нюры. Жене каторжника, уличённого в убийстве ради наживы, казалось, что зареченцы только и ждут её появления на людях, чтобы поизмываться над беззащитной. При закрытых дверях и ставнях не проживёшь. Устанешь выходить за порог под опущенным на глаза платком. Пусть не на каждом шагу бросали в спину «у-у, колодница!», не всякий наглым взглядом заставляли несчастную опускать голову. И не часто Никанор прибегал бы с улицы в слезах: «Мамка, почему они называют меня убивцем?». Далеко не все из вчерашних знакомых воротили глаза в сторону при случайной встрече с внучкой Паршина. Некоторые даже здоровались, а кое-кто заглядывал к Анне вроде как по соседской нужде, пока она отсиживалась в дедовой избе. Но впечатления, медленно и верно убивающие душу, накапливались.
Возвращение в Подсинск брата Анны заставило закрыться многие рты, а многие глаза опускаться долу. Штабс-капитан первым делом обошёл избы сородичей. Одни из них ещё при аресте подозреваемого повёли себя хуже чужих – заявили, что на порог не пустят выродков из семьи душегуба, Нюрку и Никанорку. Другие, пусть не столь категоричные в суждении, не подставили плечо попавшей в беду молодице. Василий нигде не присел, повсюду заявил примерно одинаково: «Вот что, дорогие родственнички: с этого часа о родстве нашем забудьте. И детям и внукам своим накажите не вспоминать. Не будет вам моего прощения! Живите в мерзости!». Перешёл мост, не оглянулся.
Впервые за много месяцев Анна почувствовала себя надёжно отгороженной от злословия и недружелюбных взглядов. И стала к ней понемногу возвращаться утраченная свежесть. Ей и четверти века не минуло, а выглядела она на все сорок. Тусклый взгляд оживлялся разве что испугом. Такой же испуганной стала походка, вообще манера держаться даже среди своих. Под предлогом ухода за младенцем, Василий освободил сестру от какой-либо обязательной домашней работы. Порядок в нём поддерживали Павлиха и Феодора. Девочка, встретившая в дороге домой из Алайской долины своё десятилетие, и Никанор оживляли его детскими голосами и суетнёй. Со всем усадебным хозяйством справлялись работницы, мать и две взрослые незамужние дочери, их муж и отец Прокопий, мужик ещё не старый, покладистый и работящий, которому помогал смирный подросток-сын. Адутант Гаврилов назначил себя наместником хозяина за порогом господского дома. Чудо-сад, с законной претензией на ботанический, хозяин оставил себе.
В просторной избе жильцы не докучали друг другу. Каждый имел отдельное помещение. Местом семейного сбора была передняя. Василий Фёдорович стал называть её гостиной, а сенцы между ней и крытым крыльцом – прихожей. Центральную часть дома занимала большая русская печь. Уютный тупичок между её белёным боком и наружной стеной заняла Нюра с сыном. Одну из комнат, с голанкой, хозяин усадьбы приспособил под кабинет, где и спал на кожаном диване.
Семья работников и Гаврилов разместились во флигеле-пятистенке.
