Одним печальным утром Павлиха не проснулась. Старая черногорка полностью заменила Феодоре родную мать. От Елицы не осталось даже фотографии. Её физическим образом для девочки был золотой медальон с прядью волос черницы, неизвестно где скрывающийся от
В тот год Феодора посещала женскую пра-гимназию, вытягиваясь в рослую, плоскогрудую, с широкими плечами и узкими бёдрами, неулыбчивую девушку. Роскошные чёрные волосы, слегка вьющиеся, жёсткие и блестящие, которые она поднимала от шеи на затылок, уравновешивали крупный, широкий у основания нос, скрашивали её некрасивость. Учителя находили в ней ум, серьёзное отношение к труду и замкнутость. Ни одна одноклассница не была названа ею подругой. Никто из девочек не назвал подругой дочь штабс-капитана.
Пришло и её время посещать балы, устраиваемые старшеклассниками мужской гимназии для сверстниц женской и наоборот. Классная дама, особа наблюдательная, отметила «очередную» особенность Феодоры. Девушка якобы участвовала в них исключительно из холодного любопытства к этой забаве. Почему в кругу её сверстниц топтание под музыку с кавалерами считается самым восхитительным, самым волнующим занятием в начинающейся молодой жизни? Что скрывается за этим занятием? Феодора внимательно вслушивалась в разговоры одноклассниц, терпеливо внимала их несдержанным признаниям. Они ничего не выдумывали, рассказывая о бессонных ночах после бала, о жаре в груди, о беспричинных, радостных слезах. Нечто подобное вызвал в ней её первый бал. Тоже была бессонная ночь, когда Феодора пыталась разложить в уме «по полочкам» всё увиденное, услышанное и прочувствованное. Её это не удалось. Неудача разочаровала. И к утру девушка успокоилась. Ничего не могло взволновать её до такой степени, чтобы чувства отразились на лице, обнаружились дрожью голоса и толкнули на необдуманный поступок. Возможно, в определённые моменты жизни внутри её бурлило и кричало, но внешне она оставалось бесстрастной.
Вместе с тем её отношение к двоюродному брату подходило под категорию сестринского. Феодора никогда не говорила, что любит Никанора, не тискала его в объятиях, не сюсюкала над ним. Но, ещё будучи сама ребёнком, могла встать ночью к больному, плачущему братишке, когда обессиленной от бессонницы тёте Нюре и рукой не просто было пошевелить. Не раздражалась приставаниями мальчика поиграть с ним, всё откладывала ради каприза братца. Как-то тётка умилилась: «Бог наградит тебя за доброту, Дора!» – «При чём здесь доброта? – пожала плечами девочка-женщина. – Я старшая, я должна».
Георгиевский кавалер с уважением воспринимал слова, в которых звучало «долг». Он сам в год своей отставки, ни минуты не колебался, когда получил письмо от одного очень влиятельного лица с просьбой помочь другому лицу в опасном предприятии в неизведанной горной стране. Вскоре после новоселья пришлось на несколько месяцев оставить неустроенное гнездо и близких, нуждающихся в его постоянном надзоре. Но долг!
К этому случаю ещё вернёмся, в своём месте.
