В разрушенный Дюшанбе пятеро охотников добрались к концу лета. Нашли место в уцелевшем доме. Корнин заставил себя приняться за описание случившегося. В бумагах обнаружил последнее письмо Арины. Теперь нашлось время прочесть его внимательно. Открылся истинный смысл прочитанного – он теряет Арину, уже потерял. Боже, за что такие наказания, одно за другим! Ещё терзал его новый приступ отчаяния, когда распахнулась дверь, поколебав пламя свечи. На пороге обрисовалась под дорожным плащом фигура Арины. Она уже услышала обо всём случившимся от штабс-капитана. Он коротал на скамейке под платаном ту бессонную и для него ночь. Докуривал одну сигарету и сразу вынимал другую из серебряного портсигара с искусно выписанными цветной эмалью лошадиными головами – наследием деда, чёрного гусара и художника. Свет из комнаты Корнина, выходящей окном во двор, позволил различить на дороге, за низким дувалом подъехавшую арбу. Кто-то спрыгнул с платформы и проник во двор через пролом в ограде. Скорых двинулся навстречу, гадая, что за ночной гость пожаловал к ним. Сошлись на световом пятне под окном. «Чем могу служить, сударыня?» – «Барышня, – поправила гостья. – Вы русский? Я ищу поселившихся где-то здесь русских». – «Кого именно, позвольте полюбопытствовать?» – «Корнина». – «Вам повезло, Александрович вот за этим окном. А вы, простите?» – «Я его… словом, знакомая… Скажите, с ним всё в порядке?» – «М-м-м, не совсем». – «Он ранен? Изувечен?» – «Нет, нет, дело в другом. Погодите, барышня, прежде чем навестить вашего… знакомого, выслушайте меня. Буду краток. Сейчас важно, как подойти к Корнину».
Через четверть часа Арина сидела на стуле в комнате Корнина, с участием поглаживая голову жениха, опустившегося на коврик и уткнувшегося мокрым лицом в её колени.
Глава ХVII. Эшмо торгуется с Маркитанткой
В тот самый час вышел из своего дома в Сиверском городке Эшмо Ангроманов. Ночь была безлунной. Ненастная осень плотно обложила балтийское небо ватными облаками – ни один звёздный лучик не пробивался к земле, а уличное освещение здесь ещё считали непозволительной роскошью. Только виноторговец в источнике света не нуждался. Свет, скажу откровенно, его раздражал, он ему даже мешал. И, если бы хозяин весёлого заведения, сам зрячий, жил в стране слепых, ему не пришлось бы тратиться на свечи и керосин, а дубовые ставни на окнах каменного дома никогда не открывались бы навстречу солнцу.
Эшмо покинул тёмный дом и нырнул в кромешную тьму, ориентируясь в ней свободно, будто в своей спальне. Он направился в известную ему сторону пешком, но подошвы его домашних чувяков на босу ногу не стучали по булыжникам мостовой, и длинные полы чёрного шёлкового халата, с нашитыми звёздами из чёрного бархата, не задевали каменных тумб, что отделяли проезжую часть дороги от пешеходной. Ибо сам он в человеческой оболочке, наделённый именем личным и родовым, всё, что было на нём, весь земной антураж за пределами его физической сущности существовали лишь для окружающих его людей. Сам же для себя и для существ отдельного порядка он жил в совершенно ином, иначе устроенном пространстве. В ту земную ночь он выделил в нём между собой и целью направление в виде некоего умозрительного тоннеля, наполненное комфортным для него мраком, и двигался в нём свободно. Любой закон Вселенной, кроме тех, что назвал обязательными для исполнения дэвами Ангра-Майнью, мог нарушать Эшмо с тем или иным успехом. И неуспехом, если вмешивались по велению Властелина Света и брали верх агуры. Кроме одного – Закона Времени, что тёкло в одном направлении и увлекало с собой всё сущее. Этот закон существовал сам по себе задолго до появления богов. Он сам был высшим богом, безразличным ко всему на свете. Поэтому Эшмо терпеливо, не торопя мгновений, перемещался в пространстве. И вот впереди появился свет (если бы люди в этот миг могли видеть Эшмо, они сказали бы, что он зажмурил глаза и поморщился). Навстречу ему двигалась Маркитантка с дорожным фонарём в руке. Под звонкими подошвами её сапожек, расшитых речным жемчугом, была реальная каменистая дорога, такая вот странность. Серебрились седые волосы на непокрытой голове молодой женщины со смуглым, несколько скуластым лицом, оригинальность которому придавали разноцветные глаза – бирюзовый и карий.
Они сошлись, где каменистая дорога упиралась освещённым концом в абсолютный мрак.
– Тебя можно поздравить, Эшмо. Ты сделал невозможное. Признаться, удивил.
– Скоро удивлю ещё больше. Подожди чуток, эдак с три десятка земных лет. Но ты опять сумела мне помешать. И чего тебе вздумалось ускорить трясение Памира? Я наметил на более поздний срок, чтобы известные тебе людишки собрались в определённом месте. Опять любимчика завела?
– Ты, ненасытный, готов лишить меня всей клиентуры сразу. Не торопись! Я же говорила не раз: у меня своё дельце. Что до любимчиков, водятся за мной такие грешки. Я вечно молодая женщина. И хотя в плотских утехах со смертными не нуждаюсь, у меня могут быть пристрастия иного рода к людям, не обязательно к мужчинам.
