Единственная улочка Сангвора, стиснутая дувалами, повела русских к мечети. Её низкий купол и стрелка минарета виднелись над плоскими крышами хижин. Там же, помнил Корнин, находился административный двор. Аксакал, цветом бороды отвечающий своему титулу, в сопровождении белобородого же муллы в чалме под цвет свежего снега, оба в пёстрых полосатых халатах, уже спускались навстречу гостям. За ними двигалась пёстрая толпа. Когда оба шествия сблизились, Корнин, после почтительного «салам алейкум» в знак особого расположения к администратору кишлака и священнослужителю, провёл ладонями по лицу сверху вниз, будто омыл кожу лица и бородку. Сангворцы ответили зеркальными движениями, ответив «алейкум-ас-салам». То же умело проделал бывший комендант Сары-Таша. Четверо красноярцев, посвящённые на скорую руку в тонкости местного этикета, вместо жеста омовения неуклюже помахали перед носом свободными руками.
Пока Корнин извлекал из памяти таджикские слова местного наречия, Скорых по-русски обратился к мулле, который сам ждал случая заговорить с офицером: «Вы ли это, уважаемый домулло? Вновь пересеклись наши пути. Не знак ли свыше?» – «Ничего не происходит в мире, если так не угодно Аллаху, мой досточтимый друг. Что привело владельцев половины мира сюда вновь, если это не секрет белого царя?». – «Нас привёл научный интерес к неизученному региону земли и чувство гуманности к людям, которые поражены страшной болезнью. Надеюсь, мои слова дойдут до вождей Горы». – «Понимаю ваши намерения и верю, что вы не кровожадны. Прямой, скорой связи между нижним и верхним мирами нет. Но, уверен, что те, кто беседует с Агура-Маздой, получат возможность узнать ваши намерения».
Аксакал выделил русским на несколько дней двор, из которого осенью выехала фельдшерица Арина. Шестёрка охотников, смертельно уставших от долгого подъёма в разреженном воздухе, разместилась в пустых помещениях. Солнце уже накинуло на кишлак тень, уйдя за горы. Красноярцы, их предводитель и «хозяин» улеглись на полу, подстелив кошмы, накрылись бурками и отдались крепкому сну здоровых людей. Затих и весь кишлак. Звёздную ночь не нарушал даже лай собак.
Только в жилище муллы, за шторкой из плотной ткани на окошке горел масляный светильник. Старик, освободив от чалмы плешивую голову, сменив халат на одеяние рода прямой рубахи с подолом чуть ниже колен, сидел за столом перед раскрытой Авестой. В чаше из лазурита дотлевали вырванные из Корана уголки листов из лучшей на Востоке бумаги. Искры просвечивали сквозь тонкие стенки чаши, и едва заметные прозрачные тени перемещались по вычурным знакам древней книги, придавая словам грозное, понимал старый астраван, звучание. Он не хотел верить предсказанию, поэтому раз за разом бросал в огонь, щепоть жертвенной бумаги из книги ложной веры. Но всякий раз тени плыли однообразно, подтверждая то страшное, что неминуемо должно случиться на рассвете. Уже не было времени предупредить соплеменников. Самый выносливый, самый быстроногий парсат не смог бы одолеть до утренней зари путь к Горе.
Убедившись в своём бессилии, старик позвал, приоткрыв во двор двери, белую собаку. Потом внёс в дом огненно-красного петуха, прикрыв его голову вязаным колпаком, чтобы священная птица на свету не закричала, сунул его в мешок сонным. Накинул на плечи халат, нахлобучил на голову войлочный колпак. В домашних чувяках вышел под звёзды, прислушался. Такой тихой ночи в горах он не помнил. Даже ветер в утих в ущельях. Будто высохли, иссякли горные потоки, извечно гремевшие в ущельях валунами и галькой. Послушав гнетущую тишину, мулла возвратился в дом и через несколько минут вышел оттуда в сапогах, с мешком за спиной, в котором ворочался во сне Огонь. Медленно, помогая себе посохом, направился в сторону тропы, что вела к Горе. У ног его семенила Агура. Поравнявшись с домом, снятым русскими, он остановился, подошёл к воротам, постучал. Калитку открыл охотник, нёсший караул, на просьбу старика вызвал мигом одевшегося штабс-капитана.
– Поднимайте своих людей и выводите их за околицу кишлака, досточтимый, – сказал ему мулла. – Спешите!
– Что случилось, домулло?
– Ещё ничего не случилось, но грядёт конец мира. Постарайтесь разбудить кишлак. Может быть, ещё успеете. Прощайте, да хранят вас светлые духи!
С этими словами исчез в темноте. Агура ещё некоторая время виднелась белым пятном, и слышался стук посоха о камни.
Возвратившись в дом, Скорых растолкал Корнина и передал ему слова старика. Ни к какому мнению не пришли, но оба поддались тревоге.
– Надо бы догнать священника, расспросить подробнее, – спохватился Александр и стал натягивать поршни.
За воротами брезжил бледный рассвет. Тропа, ведущая к Горе, серела среди чёрных камней. На ней маячила человеческая фигура. Решили догонять. Погоня длилась не долго. В той стороне, разрушая тишину, стал нарастать грохот. Казалось, в долину с гор съезжают одновременно тысячи боевых колесниц из ушедшей в глубокую давность истории.
И вдруг тряхнуло с такой чудовищной силой, что Корнин и Скорых оказались распластанными на земле.
Глава XV. Катастрофа
Йиме приснился голос муллы. Парсат открыл глаза, находясь одновременно и во сне, и под реальным, бледнеющим перед рассветом небом. Голос доносился с горы, возвышающейся над лагерем с восточной стороны. Был он тревожным и требовательным. Он звал.
Лагерь спал. Люди лежали ничком на охапках можжевельника, закутавшись в бурки; часовой, опустив голову на колени, охранял товарищей во сне, сидя у потухшего костра. Животные поодаль сбились в кучу.
Действуя как лунатик, Йима, спавший, как и все, в верхней одежде, поднялся на ноги и двинулся на голос, одолевая крутой склон горы. Вот он на приплюснутой вершине, осыпанной щебнем. Голос умолк, и установилась зловещая тишина, словно всё в мире, включая ветер и текучие воды, умерло. Затем, показалось Йиме, выехала из мглы, сгустившейся в глубине ущелья, огромная арба. Ею правит великан. Нарастает стук колёс на каменных осыпях. Йима наполняется страхом, пытается бежать. Ноги ему не повинуются. Внезапно твердь под ним встаёт вертикально, швыряя его в бездну. Цепляясь руками и ногами за скользкий щебень, с помутнённым сознанием, оглушённый страшным грохотом, он скользит, скользит, скользит…
