– Помню: Антонина, Дарья, Елица (нет, на черногорке ты обожглась). Теперь – Арина… Прошу тебя, уступи мне Феодору. Она не мужчина, и у неё мало женского.
– Подумаю. А пока давай делить сферу интересов, хотя бы в общих чертах. Поторгуемся, а?
– Ну, с тобой торговаться! Ты же маркитантка по призванию… Но попытаюсь.
Глава XVIII. Планета Ивановка
Младший из братьев Александровичей, Михаил Корнин, жил помещиком в Ивановке почти безвыездно. Он был убеждённым холостяком. Одиночество коротал с сестрой Машей, пока она не отбыла в Москву, пожелав стать курсисткой. Там соблазнилась «хождением в народ». Народ же, как правило, с интересом слушал подстрекателей «противу правительства», потом вязал их и выдавал властям. Сей участи не избежала и Корнина, только её взяли не за агтиацию, а «за компанию». В участке она назвалась Александровой. Поскольку ощутимого вреда державным устоям она не успела нанести, Марье Александровой для острастки дали год ссылки в Подсинске. Лучшего курорта в Сибири не нашлось.
Начальное образование и крестьянскую смекалку, полученную через мать от крепостных предков, Михаил посчитал достаточным основанием жизненного успеха. И не ошибся. Владельцы соседней Александровки, вечные невольники нужды, уступили ему плодородный лог. Ивановские согласились перенести на новое место избы, освободив двор, общий с господским домом. Пустое место Михаил Александрович превратил в парк. Декоративные насаждения охватили расчищенный пруд, слились с осиновой рощицей. Мужики разобрали господскую землю в аренду. Не большой, но верный доход.
Вконец обветшавший дом был снесён. На том же взгорке молодой хозяин возвёл из сухой сосны просторное строение, наполненное светом и воздухом. Не долго наслаждался реформатор новым гнездом. Он скончался во сне, не дожив до тридцати лет. Тело отнесли под церковную стену в Александровке, положили рядом с матерью, двоюродными бабками и родоначальниками всех Борисовичей. Его старший брат находился тогда на Памире. Из родных только сестра шла за гробом. Незадолго до трагедии Марья Александрова возвратилась в родной дом из ссылки под надзор брата.
В Ивановке Маша оказалась перед выбором, сидеть ли день-деньской у окна с видом на парк или учить крестьянских детей уму-разуму. Школа, открытая в Александровке, увлекла с первых дней, затянула. В классах будто прозрела девушка: вот где освобождение народа! Нет ничего более гнетущего, чем темнота разума. Просвещённый человек свободен. Он знает, в каком направлении, к какой цели двигаться, чтобы, не стесняя свободы других, получить в разумное пользование предназначенный ему по рождению весь мир. Революционеры, спешащие переделать насилием несовершенное, тёмное в массе своей общество, ошибаются в предпочтении методов. Ни возбуждение злобы против мнимых и действительных виновников зла, ни их убийство к свободе не приближают ни на шаг. Переполненный ненавистью человек чернее чёрного, а улучшить мыслящее существо, изуродовав его тело или душу, превратив его в труп, невозможно. Зрячие, способные видеть далеко, сопоставлять увиденное, мыслить, освобождаются от зла и освобождают других. Но и знание не всегда светлое. Свет требует усилий просветителя и способности его воспринимать. Наиболее подходящее время для этого – детство, проведенное через школьные классы умелыми наставниками. Рассуждая примерно так, Маша убедила себя посвятить жизнь народному образованию. Как и большинство её сверстниц, она не была по натуре революционеркой, то есть жертвой моды на быстрое и радикальное переустройство мира. Человеческое общество далеко от идеала, если за образец совершенства принимать никогда не существовавший и не возможный Город Солнца несчастного Томазо Кампанеллы.
В первый год после «ссылки» девушку посещали какие-то личности с обкусанными ногтями, небрежно одетые. Уезжали, не скрывая досады. Единственное, в чём она уступила им, – попрежнему отзывалась на кличку Александрова. Привыкла к ней. Вскоре визитёры перевелись. Ссылку она всегда вспоминала с любовью. Домашним говорила: «Средства не позволяют мне длительное время жить в Италии. Зато пожила в своё удовольствие в Италии Сибирской. Рекомендую». Связи с ней Маша долго не теряла. Этой цепочкой стали письма, которые бывшая политссыльная обменивалась с девочкой, затем девицей из семьи «георгиевского кавалера». Уроженка Ивановки редко называла Феодору по имени. Чаще «моя георгиевская кавалерша». Вообще, Маша не любила распространяться о своей личной жизни. Она лишь отвечала на вопросы на эту тему, скупо, а Корнины во многом были
