Сельская учительница Марья Александровна и приняла в пустом доме старшего брата с его невестой. Они появились без предупреждения, ещё не ведая о трауре в Ивановке, отягощённые недавней бедой, случившейся на Памире. Неудачная, с трагическим концом экспедиция наложила свою печать на всю последующую жизнь Александра Андреевича. В Азиатском музее и на Факультете восточных языков Императорского Санкт-Петербургского университета дали ему бессрочный отпуск. За ним оставили обычные профессорские права и привилегии, прежний оклад с условием, что теоретическую научную деятельность известный востоковед не прекратит и в сельском окружении. Необходимая литература высылалась ему по почте. Раза два в год Корнин наведывался в столицу, принимал участи в интересных для него научных мероприятиях. О новых экспедициях не помышлял, во всяком случае, ни говорил о них, никаких действий в этом направлении не предпринимал. Кроме душевной травмы, начались физические недомогания, ранее не ведомые его телу, с виду хрупкому, но хорошо налаженному, крепко собранному. Этнограф сильно исхудал. Арине приходилось ушивать на нём одежду. Открылась язва желудка, и врачи долго не могли справиться с периодическими кровотечениями. Они проявлялись, если что-то заставляло Корнина нервничать. Поэтому дома старались обращаться с ним бережно. Лишь одно треволнение, притом, очень сильное и продолжительное, пошло ему на благо. Можно утверждать, послужило началом выздоровления. Об этом в своём месте.
Болезни помешали Корнину продолжать жизнь путешествующего этнографа, также лингвиста, ведшего активное преподавание восточных языков в столице. Но мозг его требовал деятельности, и он нашёл себя в той сфере, где можно не просто путешествовать за письменным столом и даже лёжа, но и вести за собой миллионы любознательных по воображаемым просторам земли.
О Корнине заговорила читающая Россия после выхода из печати книги «Страна Гора» и авторского доклада о неизвестном памирском племени в Учёном Совете Императорского Русского географического общества. Книга наделала много шуму не только среди этнографов. Её с интересом приняла любознательная публика. Следующая монография «Легендарная история парсатов», увидевшая свет несколько лет спустя, и беллетризированная биография «Последний из парсатов» расширили известность автора за пределы империи. Рядом с ним в читательском сознании стал легендарный Йима, как много позже неотделимым от Арсеньева будет Дерсу Узала.
Кто-то из критиков назвал Корнина «русским Стивенсоном научно-популярного жанра». Он мог бы разъезжать по стране и за рубежом с лекциями и снимать большие гонорары. Только на свои печатные труды он не смотрел как на развлекательную литературу. Для него все три его работы представляли плод научных изысканий и выводов с горечью трагизма личного характера. Ведь за свои открытия он расплатился жизнями охотников, страшной болезнью Искандера. Бывало, выезды в Петербург учащались то ликвидацией квартиры в столице, то приглашениями на заседания географического общества, то необходимостью заглянуть в издательства. Потом Корнин ограничился перепиской с учреждениями, принимающими участие в главном деле его жизни. А таковым стал вывод из тьмы неведения на обозрение человечества несчастной общины прокажённых. Уже только памяти о ней. В хрониках народов до Корнина о парсатах не было ни строки. Казалось, теперь-то они пополнят хотя бы своими трагическими тенями племена мира. Но перед их русским поводырём появились серьёзные препятствия. Удивление учёных мужей, вызванное было сенсацией, сменилось сомнениями, недоверчивостью и даже насмешками. Где доказательства, милостивый государь? Что вы можете представить в подтверждение написанного вами, любезнейший Александр Александрович? Древнюю рукописную Авесту, принадлежавшую мулле из кишлака Сангвор? Так он мог приобрести рукопись из любопытства у
Мнение большинства в учёном совете Географического общества было не в пользу Корнина. Послышались голоса лишить неуёмного фантазёра членства в географическом обществе. Участники восхождения к гигантскому провалу, Скорых и двое охотников-красноярцев, не могли бы подтвердить ни одного факта, описанного в книгах Корнина. Ландшафт выше кишлака Сангвор они впервые увидели после катастрофы. Со вздохами, с многозначительными переглядываниями всё же было подтверждено право Корнина состоять в обществе. Никто не догадывался о его равнодушии к званиям и наградам. Он сделал главное: оповестил учёный мир о промелькнувшем, будто тень перед рассеянным взором человечества, маленьком племени с трагической судьбой. И о том же рассказал широкой общественности пером художественной публицистики. Снаряжать новую экспедицию нет смысла. Землетрясение уничтожило все материальные свидетельства существования общины прокажённых. Даже следов не осталось.
Гонорары за книги, изданные во многих странах Европы, в Америке позволяли Корнину обеспечивать семье безбедное существование. Он сможет дать хорошее образование детям. Первенец Андрюша смышлён не по годам. За ним, не сомневаются Александр с Ариной, пойдут ещё дети. Деньги со счёта Корнина в Государственном банке можно было снимать, не считая каждую копейку. Автор расхватываемых с прилавков книг задумал углубиться в первородную почву
Глава XIX. Два открытия
В последние годы XIX века Маша жила с мужем квартирке при школе в Александровке. В один из летних дней она приехала в Ивановку на дрожках с гостьей из Сибири. Представила её Феодорой Васильевной. Тогда брат учительницы недомогал особенно долго. Арина стелила больному мужу в его кабинете. Среди любимых книг, казалось ей, он быстрее шёл на поправку. Подруги по переписке застали Корнина, лежащим на диване. Худые руки вытянуты поверх простыни. Наволочка подушки усиливала желтизну запавших щёк. Хозяин и барышня обменялись обычными при знакомстве фразами. Арина под предлогом остывающего чая прервала на том визит.
Через несколько дней Маша вошла к больному одна с небольшим плоским чемоданчиком. Сев на край постели, раскрыла его. Солнце, лежавшее тёплым однотонным пятном на простыне, которой был укрыт больной, раздробилось на искристые осколки на драгоценных камнях и благородном металле. «Представляешь, братец, какая Феодора внимательная. И добрая. Я проговорилась в письме ей о твоих болезнях, буквально одной фразой. А она взяла твою беду в сердце. Всё это тебе, на твоё лечение. Не вздумай отказываться! Смертельно обидишь девушку. Знаешь, она не как все».
Слова сестры Корнин пропустил мимо ушей. Он вообще плохо понимал, что ему говорила Маша. Внимание его привлёк кожаный футляр, торчавший из петли жемчужной нитки. Он протянул слабую руку, извлёк его из чемоданчика, открыл. Внутри оказалась четверть серебряного блюдца. Под этой находкой обнажился ещё один такой же тускло-белый сектор с пятнами окисления, вделанный в пластину из дерева. Первый был помечен выцарапанной буквой «С», второй – «П».
Давно в доме над прудом не видели Александра Александровича таким оживлённым, не слышали его голоса, столь звонкого: «Маша, смотри, это же обереги наших с тобой двоюродных дедов – Сергея Борисовича и Пётра Борисовича! Вези сюда Феодору, не мешкай! Мы с ней родня. Из чьих она? Фамилия?». – «Скорых». – «Почему раньше не сказала?» – «А ты спрашивал?» – «Так гони в Александровку! Чего стоишь?» – «Она уехала, Саша». – «Куда?» – «Кажется, домой или в Москву». – «У-у! Что же ты!? Ладно. Напишем вдогонку. Подай-ка раку. Погоди, я сам». С этими словами больной соскочил на пол так живо, будто все эти дни только симулировал болезнь.
