Обойдя дом, отец и дочь увидели через раскрытые ворота, в глубине двора, у крыльца дома, арестантскую карету. Этот экипаж ни с каким другим не спутаешь – серая коробка на колёсах, забранные решётками оконца. Тут же казачий эскорт. Статный жандармский офицер, сойдя с верховой лошади, двинулся навстречу хозяевам, изящно козырнул: «Феодора Васильевна Скорых?» – «Да». – «А в чём…», – начал было Василий Фёдорович. Офицер не дал ему закончить фразу: «Мадемуазель, вы арестованы. Все объяснения в следственной тюрьме. Прошу сюда». Когда арестованную усаживали в карету между двумя солдатами с ружьями, она окликнула отца: «Будь добр, вынеси мне чёрный баул. Он в моей комнате. Там всё необходимое. Я этого давно ждала, прости».
С тех пор прошло много лет. Ответное письмо Василию Корниным так и не было написано. И подсинец с тех пор – ни строчки в Ивановку. И очередная странность: Арина ни разу с тех пор не спросила Александра, что слышно о георгиевском кавалере, о его дочери. Бывало, Корнин вспоминал о штабс-капитане, как о живом хранителе пямяти первых Борисовичей и добровольном смотрителе за их разрастающимися ветвями. Слава богу, не на нём, историографе парсатов, эта ответственность! Нет, нет да и наплывало на глаза Корнина мужественное лицо штабс-капитана. И сразу заслоняли его другие лица. Когда Александр Александрович возвращался памятью к последнему маршруту на Гору, Скорых чаще всего виделся со спины. Появлялось желание мысленно догнать подсинца, но он ускорял шаг и оставался недосягаемым. А Захировых будто не было вовсе, будто приснились они в бредовом сне. И Арина не заводила разговора о своих бухарцах, о её милосердном служении в лепрозории.
Глава I. Призвание
Семён Гольдфарб оказался в Туруханске после безуспешного визита по партийной нужде в Одесское отделение Государственного банка. Местные жители и осуждённые на поселение разнообразили досуг встречами парохода. В судьбоносный для себя день незадачливый экспроприатор, чувствуя какое-то томление, ни свет ни заря спустился на пристань с высокого берега. Все глаза были устремлены вверх по Енисею. Показался чёрный султан дыма. Долго перемещался из стороны в сторону. Наконец из-за плоского острова выплыл колёсный тихоход. Вечность прошла, пока пришвартовался у причала.
Сброшены сходни. Прибывшие потекли с борта на помост. По ним забегали ищущие глаза встречающих мужчин. Город политических ссыльных испытывал острую нужду в женщинах. Семён сразу выхватил из живой массы высокую фигуру в летнем пальто и модной шляпке с вуалью, с большим баулом в руке. С живостью южанина бросился навстречу: «Позвольте вашу ношу, сударыня». Новоприбывшая без ужимок передала услужливому молодому человеку с ласковыми глазами тяжёлую сумку, спросила сразу, как у старого знакомого: «Не подскажете, где найти жильё?» – «Семён, меня зовут Семён Гольдфарб. Видите ли, я еврей…» – «Вижу, Гольдфарб. Меня зовите Феодорой, я не еврейка. Так где здесь можно устроиться?» – «У моей хозяйки есть свободная комната». – «Ведите».
Крутой склон осилили по деревянной лестнице с перилами. Открылся избяной город. Над серыми тесовыми крышами, среди кущ древесной зелени торчала белая звонница каменной церкви. Дальше двинулись дощатой мостовой. По дороге завернули к приставу, чтобы отметиться. Туда уже подтягивались свежие жертвы режима, которых от Красноярска сопровождал невооружённый полицейский унтер.
Старая вдова взять жиличку согласилась, условились о цене. Через закрытую дверь Семен слышал, как в смежной комнате устраивалась неожиданная соседка. Сколько ей? Лет тридцать. Обручального кольца нет. Жаль, почти без грудей. Значит, не красива. Но чем-то ведь произвела на него впечатление! Заскрипели пружины кройки. Истомившийся социал-демократ представил себя с Феодорой в интересном положении и почувствовал сильное желание. Вот чёрт!
