У «товарищей по борьбе» в сфере половых отношений всё было просто. Вне узкого круга «своих» увлекаться не полагалось – расслабление грозило опасностью для других. Поэтому пары – и временные и постоянные – составлялись не по столько чувству, сколько по обстоятельствам. У одессита уже были две «партийные жены». С одной легко расстался, когда завершили совместное дело, вынуждавшее их несколько месяцев находиться рядом. Вторую с облегчением отпустил к сопернику. У Феодоры вообще «мужей» не было. Когда приходил её «бабий час» (просветила сокамерница по Красноярскому централу после первого ареста), она выискивала среди своих подходящую фигуру и, улучив минуту, говорила, глядя в глаза немигающим взглядом, бесстрастно: «Пора бы нам вспомнить, что мы мужчина и женщина». Удивительно, все её избранники подчинялись. Властная сила исходила от этой женщины… Скорее от существа женского пола по некоторым внешним признакам, по характеру же совсем не женщины. И не просто подчинялись, а скоро начинали чувствовать к ней физическое влечение, принимая приступы её страстности за любовь. В «пленённом» мужчине возникало встречное чувство уже духовного свойства. И вдруг «пленительница» заявляла холодно: «Ну, буде: побаловались, покувыркались, пора серьёзным делом заняться». И возводила между собой и напарником по постели китайскую стену, будто их ничего не связывало.
Начало туруханской ссылки для Феодоры не совпало с её «бабьим часом». И захоти она разнообразить тусклую жизнь, мужиков вокруг с жадными взорами было
С этим убеждением, написанным на его выразительном носатом лице, Семён вышел к утреннему самовару. Соседка, в коричневом, застёгнутом под горло платье, уже завтракала. На соседа едва взглянула, бросив «доброе утро» в ответ на «как спали Феодора?». На поселении Семён занимался прибыльным столярным ремеслом. По утрам первым из артельщиков являлся в мастерскую. Однако в тот знаменательный для него день решился на прогул. Сама природа празднично убралась под его настроение: тугой ветер оголил в облачном покрове солнце, сдул кровососущую тварь. Было в меру тепло, хотя подходил к концу август, месяц на границе полярного круга осенний.
Туруханский долгожитель, узнав, чем, помимо революционной деятельности, занималась на воле Феодора, загорелся идеей устроить её в приходскую школу. Она занимала длинную избу среди берёз. Место для учительницы из Подсинска нашлось. На обратном пути Гольдфарб показал спутнице местные достопримечательности: монастырь, административную избу, полицейский участок, больницу, питейное заведение. С высокого мыса между Енисеем и Нижней Тунгуской во все стороны открывали лесистые дали, блестели озёра. Встречные и глаза из окон с любопытством разглядывали странную пару. Примелькавшийся туруханцам иудей, в одежде небрежный, был на полголовы ниже, у же в плечах франтовато разодетой чужачки. Она произвела на аборигенов неблагоприятное впечатление. С той прогулки, завидев их вместе, туруханцы отпускали реплику: «Глянь, носы идут». Затем её творчески переработают школьники. «Училку» они будут называть за её спиной во множественном числе, «Носы», и делать при этом растопыренными пальцами характерный жест.
Семён использовал каждую свободную минутку, чтобы показаться на глаза своей ненаглядной. Был предельно почтителен, даже робок. Наконец Феодора присмотрелась: «Да вы никак влюблены, Гольдфарб?» (она обращалась к соседу только по фамилии). Семён растерялся. «Какой он смешой, – подумала Скорых, в упор разглядывая необычного влюблённого, так не похожего ни на одного из её бывших «друзей сердца», выгодно не похожего. – Но не смешон». И сказала вслух: «Знаете что, товарищ… Погодите немного, я подумаю. Не время ещё».
Спустя несколько дней Феодора после ужина, гремя крючком на двери между комнатами двух жильцов, сняла его со своей стороны…
