Сказания древа КОРЪ полностью

Оба представителя творческой интеллигенции – Тимур, убеждённый монархист, и Айни, фрондирующий поэт, реформатор образования, – не были первыми, кого правитель приглашал во дворец для выявления настроений в эмирате. Перед ним уже прошли и крайние консерваторы (как из старой провинциальной знати, так и «новые аристократы», получившие образование в русских и европейских университетах), и традиционалы-националисты узбекской, таджикской и туркменской общин. Он беседовал с раввинами бухарской синагоги. Особое внимание обратил на русских, родившихся здесь и считающих себя туркестанцами. Не обошёл вниманием «безродных» предпринимателей, также рабочих вожаков. Не побрезговал выведать настроения местного люмпена, из которого пополнялась наёмная армия эмира. С некоторыми из приглашаемых во дворец отдельно, с другими – в общем круге просвещённый монарх проводил «доверительную» беседу. Он искусно выведывал то, что ему было крайне необходимо для осмысления ситуации в протекторате и вокруг него.

А вокруг была Российская империя. И она опасно накренилась, невольно угрожая Бухаре и другим вассалам совместным сползанием в пропасть. Саид Алимхан обладал способностью верного предчувствия. Кроме того, был достаточно информирован советниками и умён, чтобы отслеживать судьбоносные события, сопоставлять их, анализировать. Выводами своими дозировано делился с приближёнными, принимая во внимание их реакцию, ожидая услышать мнение. И если оно не совпадало с его собственным, старался убедить инакомыслящего смотреть на проблему так, чтобы не занимать даже невольно опасную для власти эмира позицию. Когда это не срабатывало, мысленно (и не только мысленно) заносил собеседника в «чёрный список».

Сейчас он определил ту степень откровенности в политических прогнозах, которую можно позволить с двумя самобытными литераторами. В любом случае, они не побегут доносить царским шпионам. Но, говорят русские, «бережёного Бог бережёт». Только сначала необходимо «размягчить» не простых, себе на уме, собеседников. Подходящим для этого средством для них может быть разговор о «звёздах Бухары» прошлого. Ведь ныне живущие «светила» ощущают с ними родство.

Эмир, как бы продолжив тему античной монеты, легко, демонстрируя прекрасную память, «для разминки» вспомнил огнепоклонников, также молившихся на Луну, потом манихеев – первых христиан. Не забыл буддистов, чьи храмы стали основанием многих мечетей в Бухаре. «Кстати, само слово «бухара» происходит от «ви-хара», что на санскрите означает «буддийский монастырь», – блеснул эмир. Наконец он перешёл на страницы родной истории культуры и науки, оживив гостей, которые до того держались скованно. Тут глаза их заблестели, слова потекли скорее, жесты приобрели большую выразительность, следуя зигзагам и модуляции речи. Помянули добрыми словами хронистов Наршахи и ал-Утби, мусульманского рапсода Исматаллаха Бухари, литературоведа Карри, каллиграфа Абд ал-Азиза, врача Маулана Абд ал-Хакима.

«Мы забыли географа Рази, его «Семь климатов»!» – «Так он иранец». – «Ну и что? Жил ведь и умер в Бухаре». – «А кто поднял до божественной высоты искусство миниатюр?.. Верно, мой Сайид, Махмуд ибн Исхак!» – «Вспомним об учёных-богословах, Садриддин». – «Это вы забыли, достопочтеннейший Тимур. Я помню: Мушфики, раз, Муамайа, два, и… и…» – «Мухаммед Амин Захид», – подсказал эмир. Искандеров досадливо махнул рукой: «Библиотеке нашей скоро пятьсот лет исполнится, книжные полки забиты манускриптами. Нужно новое хранилище под библиотеку». – «И китабдара к ней вроде Мир Абид Хусайни, мир праху его», – вздохнул Айни. – «Вот вы и займёте должность библиотекаря, когда построим здание, – сказал эмир, – а пока я хотел бы видеть вас мударрисом в медресе Хиёбон». – «Я подумаю» – ответил работник хлопкозавода, словно должность ему предлагал старший мастер. Эмир не пожелал заметить вольность подданного. Он заговорил о том, что Бухара сохраняет и по сию пору значение центра просвещения и культуры на Востоке. В её медресе (а их более шестидесяти!) съезжаются студенты со всего русского Туркестана, из Хивы, даже из Самарканда, из татарских областей России. «Но всё может рухнуть в один день», – опечалился эмир. «Как так?!» – разом воскликнули гости.

Алимхан не спешил с разъяснением. Он звонко хлопнул в ладоши – появились слуги, заменили золотую посуду на серебряную, принесли новый кофейник. Возбуждение (у одного из троих – наигранное) улеглось. Можно было начинать разговор о главном, решил эмир.

– Плохи дела у православных… Назревает катастрофа. Нет, немцы не станут могильщиками империи. Как говорят русские, м-м-м… Кишка тонкая. Тонка. Опасность с другой стороны, изнутри. Социалисты ломают фронт, а либералы им подыгрывают: пусть сильнее грянет буря ! – эмир призадумался, про себя продолжил мысль, – «У русских тюрем хватает, вся Сибирь – тюрьма, только нет у них нашего зиндана. Мы бы перевоспитали», – и дальше вслух. – Страна может распасться, и тогда отдельные её куски станут лёгкой добычей соседей. Мы отсюда ничем не сможем помочь нашему сюзерену, однако у нас есть Бухара, и наш долг – отстоять её независимость. Наибольшая опасность для нас, если… если Россия сохранится как республика и потребует привести основные законы протекторатов в соответствии со своими законами. Тогда отстоять свою политическую самобытность мы сможем, если будем монолитны. Вот в чём вопрос. To be or not to be that is the question. Разумеется, когда Россия начнёт рушиться… если начнёт рушиться, первыми к руинам прибегут англичане. Очень проворная нация. Возможен вариант, что только при выборе их в качестве союзников Бухара сможет уцелеть как самостоятельное государство. Или выменяв часть суверенитета на сохранение своих институтов. Вы меня поняли. Прошу быть предельно откровенными со мной, господа. Вам ничего не угрожает. Речь идёт не о Мангытах. Об отечестве! Я желаю знать, что думают лучшие из лучших бухарцев, люди творчества, о возможном выборе. Сделаем заседание маленького парламента.