Сказания древа КОРЪ полностью

В тот летний день выбор его пал на длинную арабскую рубаху выбеленного полотна и белый пышный тюрбан. Эта одежда очень шла его высокой, плоской, узкоплечей фигуре. Худощавое лицо с небольшой заостренной бородкой, затронутой сединой, могло принадлежать и учителю медресе. Но глаза выдавали – поэт! Такая бушевала стихия переживаний в их золотистой глубине.

В проёме калитки показался нанятый с вечера извозчик. Перед тем, как выйти на улицу, Тимур завернул в кабинет. С вечера он оставил на видном месте папку из потёртой на углах красной кожи, с ремнём для ношения на плече. В ней хранились рисунки улема. Один из них Тимур оставил в папке, перекинул ремень через голову. Остальные рисунки сложил на столе.

Экипаж покатил в сторону главного перекрёстка шахристана , мимо купольных базаров и бань. Впереди открылась площадь с выходящим на неё парадным фасадом медресе Абдулазиз-хана на восточной стороне. Напротив школы в глубине квартала с домами состоятельных горожан возвышалось самое величественное сооружение Благородной Бухары – минарет Калян. Массивный, из жжённого кирпича, сужающийся к верху столб соединял землю с небом, пристанище смертных с приютом бессмертных душ и царящего над всеми Аллаха. Трудно было оторвать глаза от царственной колонны. Но вниманием завладели базарный купол Таки-Зараган и медресе Улугбека за ним. Ни одно узбекское имя не производило на поэта такого впечатления, как то, которым нарекли пять столетий назад внука Железного Хромца. Когда-то эллинский мудрец Платон мечтал об идеальном правителе-философе. И такой появился почти через две тысячи лет в восточной деспотии. Ему пришлось совмещать работу по созданию «Новых астрономических таблиц» с управлением огромной державой из Самарканда. В годы его правления почти прекратились военные действия, оживились торговля и ремёсла; наука и искусства процветали. Однако во все годы правления Улугбек сталкивался с сильной оппозицией со стороны религиозных лидеров ислама, резиденцией которых была Бухара. Именно поэтому Улугбек построил здесь одно из основанных им медресе. И не удержался – бросил своим недругам вызов в виде афоризма, позже вырезанного на двери медресе: « Стремление к знаниям – обязанность каждого мусульманина и мусульманки ». Там же появились и другие, продиктованные им слова: « Над кругом людей, осведомленных в книжной мудрости, да будут каждый день открыты двери Божьих благословений ». Увы, эти изречения не стали заклинаниями, охраняющими от насильственной смерти… Но Улугбек стал светочем для друзей святого солнца, муз и разума. И среди них в своё время оказался Тимур Искандеров, поэт Божьей милостью, писавший на русском и фарси, самостоятельно переводивший свои сочинения на таджикский и узбекский языки. Не было для него в Бухаре места более волнующего воображение, чем создание великого звездочёта. Оно уже появлялось перед глазами фрагментами прямоугольного монументального портала в звёздной росписи по общему синему фону.

Подъезжать к святому месту на этот раз не стал. Впереди была встреча с эмиром. Опоздание исключалось. Бухарский «ванька» с немым вопросом оглядывается на седока. «Ворота Акра, через Регистан», – направляет его Искандеров, и пегая лошадка, повинуясь вознице, делает левый поворот, выбегая на магистральную улицу шахристана. Здесь многолюдно, тесно от арб, влекомых ишаками, навьюченных верблюдов, экипажей европейской конструкции, верховых, пешеходов. Какая смесь одежд и лиц, племён, наречий, состояний!  – по-русски подумал Тимур.

Когда справа открылся вид на угловую, резко сужающуюся от подножия к верхней площадке башню цитадели, возница повернул экипаж в её сторону.

Тимур взглянул на циферблат наручных часов. Он мог позволить себе непродолжительную прогулку. Его занимал вопрос, насколько изменился северо-западный угол внутреннего города с тех пор, когда его дед, ещё не Захир-ага, ещё Корчевский, полураб, сделал рисунок карандашом, стоя на площади Регистан лицом к парадным воротам укреплённого холма Акр. «Сегодня свободен», – сказал он извозчику, расплатившись с ним серебряным рублём, хотя и двугривенного было много. И стал пробираться сквозь толпу, моментально собравшуюся поглазеть на знаменитого бухарца. Многие кланялись поэту, вызывающему восхищение строками своих рубаи и газелей. Даром что он хозяин «Русского дома», он коренной бухарец. И внешне, от чалмы и бородки до расшитых растительным узором чувяков под длинным подолом верхней рубашки он был человеком Востока. Красивый лицом и душой, молодой улем делал честь Куполу Веры , не обойденному ни великими именами творцов прекрасного, ни их творениями. Тимур отвечал на приветствия улыбкой и лёгким наклоном головы.

Оказавшись на свободе, он вынул из папки на плечевом ремне рисунок деда – угольный карандаш на пупыристой поверхности картона, некогда, видимо, белой, сейчас покрытой жёлтой патиной времени.

По прошествии восьмидесяти лет сохранился монументальный портал со стрельчатым проездом в Акр, с двумя столбообразными башнями по сторонам и соединяющей их на уровне второго яруса галереей. То же лёгкое помещение с террасами и колонками, поддерживающими навес, возвышалось над галереей. Стенка с остроугольными зубцами венчала крутой склон насыпного холма, только на рисунке он обнажён, а в натуре – кое-как, местами, облицован разнородным материалом, в основном, сырцовым кирпичом. Изменился профиль строений за стенкой. Арсенал, нарисованный в левом, нижнем углу картонки, теперь лежал в руинах (крошечная армия протектората снабжалась из арсеналов империи). Приёмная давно взятого Аллахом кушбеги Даниар-бека, изображённая напротив и подписанная, была перестроена до неузнаваемости. А вот пандус между ними, ведущий к распахнутым настежь воротам цитадели, похоже, даже не подновлялся за последние десятилетия. Ещё раз взглянув на рисунок, Искандеров спрятал его в папку и направился вверх по пандусу к воротам.

От парадного въезда в глубь многовековой укреплённой резиденции бухар-худатов гостя повёл крытый коридор, продуваемый приятным сквозняком. Здесь было сумрачно. После ослепительного солнца глаза не сразу обрели способность различать выбоины под ногами. В годы жизни Захир-аги, сказывали, здесь, на видном месте, висела декоративная, устрашающего вида кожаная плеть, символ власти эмира Насруллы. Был он типичным восточным деспотом, недаром прозвали его в народе кассабом , мясником. Нынешний эмир из той же династии Мангытов, по материнской линии Чингисхана, правившей Бухарой уже почти два века. Пять лет тому назад он занял престол, будучи выпускником Санкт-Петербургского кадетского корпуса. Привыкнув к европейскому быту, эмир Саид Алимхан занял с домочадцами отстроенный в четырёх верстах к северу от города дворец Ситора-и-Мохи Хоса, что значит «Звезда и Луна Хана». Восток и Запад совместились в его архитектуре и убранстве. Холм Арк эмир отдал своей матери и жёнам, ближайшим родственникам с их собственными гаремами и прислугой. Родственники жили под особым присмотром, ибо добрая сотня родных братьев, дядьёв и кузенов, согласитесь, – довольно опасное множество претендентов на завидный престол. Завидным же он стал тем, что, попав под покровительство и защиту царя, эмиры могли, не опасаясь вторжений соседей, разорительных войн, в тиши и достатке править своим народом, точно пасти овец в парке, где не водятся волки. Могли копить в тайниках золото и драгоценные каменья, что и делали последние правители весьма успешно, порождая враждебность неимущих. Естественное желание последних ограбить грабителей подогревалось невесть откуда появившимися профессиональными революционерами. А легенды о спрятанных сокровищах порождали неутомимых, бесстрастных искателей.

Глава VI. Эмир и поэты

Крытый коридор вывел Тимура к Джума мечети. Осталось обойти её, чтобы как раз к сроку оказаться в старом дворце, известном ещё с первого века Хиджры как Большой замок, Ках . Здесь эмир назначил Искандерову встречу. Судя по пёстрым джиляу , заполнившим внешний двор, эмир уже прибыл. Гвардейцы, видимо, были предупреждены: никто из стражи не остановил знаменитого бухарца; его лишь ощупывали взглядами. Последние шаги он сделал в сопровождении офицера с обнажённой саблей, как того требовал церемониал.

Приглашённый оказался в общем помещении, устланном коврами и разбросанными по ним подушками. Сразу из противоположной двери в зал вошёл Саид Алимхан. За ним появилась стража с мягким креслом и проворно подала это монументальное сооружение под монарший зад. Он с видимым удовольствием развалился в нём, заполнив немалое пространство между подлокотниками. Петербургская жизнь приучила кадета с ханской кровью сидеть по-европейски. К тридцати годам Саид Алимхан стал тучен. Полное, налитое ещё здоровой кровью его лицо обрамляла подстриженная смоляная бородка, составляющая с усами «уздечку». Если бы не близко поставленные к переносице «монгольские» глаза, с эпикантусом, молодого правителя можно было бы назвать красивым. В то утро эмир облачился в халат из синего шёлка, грудь украсил орденами, голову покрыл белой чалмой. Сабля на золотом поясе была обязательной деталью повседневного наряда восточного влажыки.

При виде бухарской знаменитости, приближавшегося с соответствующими восточной церемонии жестами, Саид провёл ладонями по лицу сверху вниз, будто омывая его воздухом. Эмир Саид Алимхан был человеком, способным и на сентиментальную слезу и на жестокость. В тот день он пребывал в отличном настроении. Его матушка, болезненная женщина, которую он трогательно любил, сегодня показалась ему более оживлённой, чем вчера. Он посещал её почти ежедневно и всегда выходил от неё с увлажнёнными глазами, то радостными, то печальными, что дало повод одному русскому поэту, искавшему по всеми миру вдохновение и застрявшему в Бухаре, благодаря дешёвой баранине, написать лирическое стихотворение «Слеза эмира».

Поэт остановился на почтительном расстоянии от монарха. Офицер по знаку своего повелителя удалился. Последовал обмен обычными любезностями с выражением непоколебимой надежды на доброе здравие близких. После этого эмир разрешил подданному опуститься на подушки у своих ног. И молча стал рассматривать его. Тимур выдержал пытливый взгляд. Слуги внесли низкий столик, накрыли его кофейными приборами из кованого золота. «Три прибора, – отметил в уме Тимур. – Кто же третий?». Он знал известную особенность правителя вести доверительную беседу сразу с несколькими лицами. Но каждого из них вводили пред монаршие очи по отдельности. Он называл это «ощупыванием души». Прошедший пытку его немигающими глазами, не мешал впечатлению от следующего.

Искандеров не ошибся. За его спиной послышались шаги, и другой офицер, с обнажённой саблей у плеча, ввёл в зальце Саида-Муродзоду. У собрата Тимура по лире вид был отнюдь не поэтический: усталые глаза изработавшегося человека, потёртая пиджачная пара из серого полотна, тюбетейка на бритой голове. Бухарские остроумцы передают крайнюю степень удивления фразой « от изумления остаётся вложить свои пальцы в рот ». Сейчас она отвечала выражению лица Искандерова.

Таджикского писателя, ставшего известным в Бухаре под именем Айни, Тимур по старой памяти мысленно называл Садриддином, с тех дней, когда в «Русском доме» вокруг бабушки Фатимы собирался цвет местной интеллигенции. С тех пор Искандеров и Айни иногда встречались на «территории словесности», но политические предпочтения развели их далеко друг от друга. Вернее, внук Захир-аги был аполитичен. Он всегда оставался лояльным власти эмира, освящённой традицией и законом. Образцом государственного устройства считал империю, со всех сторон охватившую протекторат. Творческая личность свободна. Без внутренней свободы она не может состояться. Поэтому всякая власть для неё – вызов, даже если не ущемляет творца, а просто находится в угрожающей близости. На вызов же свободная душа отвечает сопротивлением, нередко предупредительным, что со стороны выглядит неспровоцированной задиристостью. Искандеров сам, бывало, подозревал власть в попытках ущемить его личную свободу. Однако его защитной реакцией было не нападение силой художественного слова на предполагаемого захватчика его сугубо индивидуальной, духовной территории. Не прибегал он и к пассивной обороне, когда творческая натура, несмотря на неудовольствие сильных мира сего, придерживается раз и навсегда выбранной независимой линии поведения. Тимур уходил в глубину своего «я», населённую романтическими образами, мало похожими на земных людей. Тем и привлекательными для тех, кто с болью принимал порчу нравов, принявшую вид пандемии перед мировой войной. Когда Тимур, не принимавший участия в так называемой общественной жизни, вновь появлялся из мира поэтических грёз среди реальных землян, он выводил на их суд создания своей поэзии – образцы недосягаемого совершенства, как пример живущим, как укор обществу пороков.

Не таков был Садриддин-Айни. Громкая слава тонкого лирика в молодости, не соблазнили его поэзией ради поэзии . Образованиеего закончилось на медресе. Потом только кружки людей, близких к литературе и искусству. Но именно Айни организовывает общество «Просвещение», пишет учебники для светских школ. Их назвали «новометодными». В них стали обучать детей по новому для мусульман звуковому методу. Он бросил вызов консерваторам, уверенным, что вся мудрость человеческая в Коране. А консерваторы преобладают во дворце эмира, в правительстве, руководят народным образованием, отстаивая приоритеты мусульманского метода. Айни везде наступает, не даёт оппонентам опомниться. Его не любят, опасаются его напористости. Воитель «нового метода» в образовании всё чаще слышит за спиной «джадид». Арабское « усул-и-джадид» и есть «новый метод», метод подозрительный, а значит опасный для правоверных. За смелую речь на молодёжной вечеринке об «умственном пробуждении» мусульман Айни был взят стражами порядка, ночь отсидел в зиндане участка.

Он перестал появляться среди публики, устроился работать на хлопковом заводе. Там его нашёл посыльный эмира, «просил» следовать за ним в Акр. «Не в Старый ли зиндан ведёт меня гвардеец?» – подумал Айни с тревогой. Из знаменитого бухарского узилища живыми выходили редко. Оказавшись в компании эмира и знакомого поэта, «джадид» от новой неожиданности растерялся. Дворцового этикета он не знал, поздоровался с монархом, как здоровался с инженером на заводе – «умылся» воздухом с ладоней и произнёс « салям алейкум ». Спохватившись, добавил запавший в память титул первого правителя Бухары из династии Мангытов – « эмир ал-умара », что значит « эмир эмиров ». Алимхан помог гостю выйти из неловкого положения, ответив на приветствие по-приятельски. И заговорил по-русски, утверждая тем самым рабочий язык беседы:

– Обращайтесь ко мне « Сейид », господа. Прочие титулы тогда излишни.

Сейидами называли потомков Пророка, а Мангыты относили себя к их числу по отцовской линии. После паузы продолжил. – А вас, с вашего позволения, я буду величать без церемоний, по именам. Угощайтесь… Спешу выразить вам свои приятные чувства… Господин Искандеров… Раскаиваюсь, только на днях прочитал вашу изумительную поэму «А». Сколько чувства, сколько музыки в ней! И мыслей! Это станет классикой! Уже классика. Где вы нашли сюжет? Судя по географии, привезли из путешествия в Сиам? Описанный вами древний храм, вспоминаю, где-то там.

– Ангкор-Вата, мой Сейид, – подтвердил Тимур.

Эмир счёл, что сказал достаточно приятного первому из гостей и переключился на второго:

– Преклоняюсь перед вашей самоотверженностью, достопочтенный Айни, с какой вы взялись за реформирование нашего общества, за его модернизацию. Вы прирождённый европеец. В России к этому делу в своё время приступил великий император. В Бухаре же… Признаюсь, я только ваш последователь. Нет, нет, не возражайте! Потребность времени. Не навредить бы нашим традициям в спешке. При «умственном пробуждении», как вы изволили в одном месте заметить, можно опрокинуть, как со сна на пол, хрустальный сосуд. А это наша тысячелетняя культура. И не только мусульманская. Я позволил археологам рыться в слоях холма Акр. Они приносят мне античные монеты с надписями греческим письмом. Выходит, открывая европейскую дверь, мы не в гости просимся. Мы возвращаемся к себе домой, с именем Аллаха, как пантюркисты в Турции. Разумеется, турки – извечные враги нашего великого покровителя. Только ведь, согласитесь, господа, – теперь эмир переводил взгляд с лица на лицо гостей, – у врагов бывает полезно поучиться, подобно тому как царь Пётр учился у шведов. Возьмём полезное, а перед вредным возвигнем высокий, с китайскую стену, дувал. Я слышал, некоторые наши джадиды, копируя русских либералов, в необдуманном духовном порыве выходят из рамок культуры, подвергают критике нашу традиционную форму правления. Более того, они утверждают, что ислам требует реформы. Якобы ограниченной. Но смогут ли они вовремя ограничить себя самих, остановиться у опасной черты? Вряд ли. Либерализм заразен, исход болезни может быть смертелен. К счастью, у нас ограничитель есть. Это наследственный глава государства. Для спокойствия страны надёжней либерал на троне, чем ограниченная либералами монархия… Вы не находите, господа?

Искандеров склонил голову к высоко задранным коленям (понимайте как хотите – то ли согласен, то ли починяюсь высшему мнению). Узкое лицо Садриддина вытянулось, брови над переносицей поползли на покрывшийся вертикальными складками лоб, образуя рисунок «готической крыши».