Темень сырого, холодного вечера местами разрывали керосиновые фонари у входов в казённые помещения. Четвёрка изнурённых непривычной работой женщин волоча ноги по рыхлому снегу, подсыпаемому низким небом, возвращалась в барак. Навстречу им из-за угла выкатил тачку раввин, интернированный по подозрению в шпионаже (его взяли на пороге синагоги, глазеющим на отступление через местечко мадьярской части). В тачке, поверх горы мусора, сидел в кожухе, накинутом на плечи поверх рясы, грузный священник с восьмиконечным крестом под бородой. Сзади нарочито торжественным шагом двигался караул с ружьями на плечах. Солдаты, кто во что горазд, пели псалмы, содержания отнюдь не религиозного, не на дамский слух в хорошем обществе. Впереди дробно вышагивал неутомимый Чировский с обнажённой саблей, дирижируя тростью, выкрикивая: «Псалом Давида, четыре, пять!» – И караул ревел: « Не гневаясь-яс-ясь, согрешайте на ложах ваших, на ложах ваших утешайтесь! ». Одна из новообращённых прачек, «пани арфистка», проводила ненавистным взглядом жирную спину обер-лейтенанта: « Пся крэв ! Какой он паныч! Его дзяд паном гувняжем был, а ойтец – каминяжем ». Возвращаясь без священника, солдаты «эскорта» ещё раз прошли мимо притаившихся женщин. Из весёлого разговора можно было понять, что равнин вывалил попа-схизматика вместе с мусором в яму для отбросов, а назавтра обоим «еретикам» предстоит проделать тот же путь, только в качестве пассажира будет иудей. «И-и-га-га-га! О-о-го-го-го!». Позже выяснится, что в тот день Чировский проходил со стражей мимо часовни. Внутри православный священник, в окружении нескольких прихожан, читал молитвы из молитвослова. Службист вломился в часовню, подскочил к батюшке, ударил кулаком по книге: «Сегодня читать запрещено!» – «Сегодня у нас церковный праздник», – спокойно ответил священник, поднимая молитвослов с пола. – «У собак и изменников нет праздников, нет человеческого бога, нет святого костёла! У них только капище и столб с идолом, под который ссут собаки! Гей, стража! Доставьте сюда равнина, пусть вывезет отсюда схизму, весь русский мусор!» Как уже не раз случалось в жизни Феодоры, она вдруг оказалась вне всего того, что происходит с ней. Она будто смотрит на участников какого-то нелепого действа и на саму себя со стороны, не переживая, не испытывая физической и душевной боли, не возмущаясь, ничего не чувствуя, кроме любопытства к очередной человеческой затеи. Интересно, а что дальше? Ворчание спутниц, невольных прачек, мешает ей думать. Она отстаёт на несколько шагов. И тогда выходит наперерез ей из тьмы, защищённая от мороза лишь чёрной шалью, с непокрытой седой головой, молодая лицом и фигурой женщина. Феодора узнаёт, не удивляясь встречи: та незнакомка, из пещеры над Енисеем. «Ты такая точно, какой была очень давно я, – говорит маркитантка. – Идём к нам. Я даю тебе время подумать. Я буду ждать. Решайся». Феодора видит, как тускнеет серебро её волос, сливается с шалью, и вот уже фигура неразличима на чёрной стене…
