Сказания древа КОРЪ полностью

Осмотревшись в лагере, Феодора подала рапорт о зачислении её медицинской сестрой в больницу для заключённых. Бумага, пройдя инстанции, оказался у зиммеркоменданта Чировского. Тот, усмехнувшись в рыжую бороду и протерев пенсне, начертал резолюцию языком Шиллера и Гёте: « Использовать в морге на предмет оказания первой помощи, если кто из покойников очнётся ». Работы оказалось много. Утомляло однообразие: обмыть тело из ведра, уложить при помощи работника в гроб, посыпать нафталином, доставить к униатской церквушке или православной часовне, если будет на то чья-нибудь просьба. Затем отвезти под сосны, впрягшись с работником в тележку. Благо, трупы были лёгкими, а гробы, за редким исключением, сделаны из фанерок или картона. Бывало, счастливчиков, расстающихся с Талергофом навсегда, зашивали в саван из пёстрой ветоши.

Глава II. Ожидание Феодоры

На исходе второго года войны с высокого мыса между Енисеем и Подсинкой, открывалась та же панорама, что и двадцать лет назад. От крыльца дома Скорых, за пустошью, на расстоянии с версту, виден чёрный Подсинск. Редкими белыми и красными пятнами среди изб выделяются каменные строения. Северные кварталы города стекают по пологому косогору в курчавую от густого кустарника пойму Подсинки. За речкой дымит фабричными трубами ремесленная слобода. Окна обратной стороны одинокого жила открываются на близкий Енисей и волнистые дали межгорной котловины, неизменные с Сотворения Мира.

Из дому доносятся детские голоса. Хозяин выводит на крыльцо двух черноволосых мальчуганов, мал мала меньше, и приземистую молодку со скучным лицом. Сегодня отставной штабс-капитан не дед; он паровоз, а четырёхлетний Толя и на два года младший его Коленька – вагоны. Последыш уцепился ручонками за кушак первенца, а тот – за подол дедова сюртука, сзади. Мама Ангелина, неохотно исполняя роль кондуктора, замыкает движение под энергичное «чух-чух-чух» троих мужиков. В этом поезде могло бы быть вагонов вдвое больше, да двух девочек жена Никанора не уберегла.

Ангелина казалась миловидной. Пока смотрела в сторону. Но стоило перехватить её взгляд, впечатление менялось. Ибо она не смотрела, а зыркала , как говорили в Подсинске. Словно стреляла из засады. Глаза её имели свойство проникать в самую душу, верно определять слабое место объекта внимания и пользоваться им даже не на пользу себе, а просто на потеху. Ангелина теряла привлекательность и как только раскрывала налитые губки: тембр голоса металлический, речь матёрная, даже когда она в духе, что бывало не часто. Её раздражали домашние обязанности, работники в доме (всё делают не так), дети, муж, свёкор. Приход гостей возбуждал в предвкушении выпивки, до которой уроженка ремесленной слободы была охоча. Не курила – в этом была её женственность. При свёкре ей приходилось сдерживаться. Он был единственным, кого она побаивалась, хотя голоса он никогда не повышал, кулаком по столу не стучал. Она появилась в семье Скорых, когда Феодора уже покинула дом.

Разлад между молодыми начался с первых дней совместной жизни. Бывало, Никанор выходил из себя, гонялся с ремнём за женой по усадьбе. Не догнав, комично разбрасывал по крыльцу свои длинные члены, пускал слезу по слабости нервов. К его удаче, соседей за оградой не было. Храбростью Никанор не отличался, но был способен на отчаянный порыв. На германскую войну весной пятнадцатого года пошёл охотно. Повестку доставили как раз в разгар очередного семейного скандала. И пропал где-то под Тарнополем. Ни письма, ни слуху. Ангелина во хмелю по мужу плакала. В трезвости как-то сказала: «Всех переживу. Вот увидите».