Сказания древа КОРЪ полностью

Прогресс у немцев в крови. Феодора из объектов начального неустройства, которыми стращал голос в вагоне, застала только общее отхожее место в виде рва с перилами. Вскоре его заменили крытые сортиры, мужской и женский отдельно. Бригада заключённых копала выгребные ямы под «Сказки венского леса» Штрауса. Их исполнял, подбадривая землекопов, львовский скрипач Шраер, обвинённый в москвофильстве за хранение нот к музыке Чайковского. Русской женщине из сибирской глубинки не суждено было увидеть Вену, но близость её она ощутила.

К появлению Феодоры в лагере палатки уступили место дощатым баракам с железными печурками. Правда, бараки обогревались больше выдыхаемой углекислотой и зловонными газами жильцов, употреблявшими в пищу некачественные, часто гнилые продукты. Со временем здесь появились трактир, каланча, добротное узилище с камерами-одиночками, с капитальными виселицами во дворе. Трупы уже не ждали погребения, находясь сутками среди живых, а перемещались в покойницкую. Справедливо опасаясь эпидемий, зарождающихся в лагере, власти Штирии принудили комендатуру выстроить больницу с каменными печами. Старый медицинский персонал, вестников смерти в белых халатах, мобилизованных в Граце, заменили на врачей и сестёр милосердия в основном, из числа заточников . Свободные служители Эскулапа полагали более безопасным практиковать при сражавшихся армиях, чем на передовой тифа. Разнообразилась аптека: к чудо-мази неизвестного состава и универсальному нафталину добавилось что-то просроченное, в порошках, таблетках и флакончиках. Лечат ведь не снадобья, а надписи на обёртках и этикетках. Для усиления сопротивляемости организма болезням хозяева Талергофа обязали всех подневольных вышагивать днём zwa-a-zwa вокруг бараков в течение получаса.

Под охраной австрийской вахи позволялось выходить за ворота группами по двадцать человек. А там две крамницы (или кантины ) со всякой всячиной. Можно купить добавку к лагерному столу. У кого водились деньги, позволяли себе книжку, туалетные принадлежности, свечи, бельё, верхнюю одежду и обувь. Разрешили отправлять письма из специального почтового отделения «Zettling-Thalerhof». Туда ходили строем под охраной. По пути отвлекались от печальной действительности зрелищем сосновой рощи, жилым офицерским домом и ангарами. Наблюдали взлетающие с аэродрома и часто падающие самолёты на соседний с ним цвынтар , «мир иной».

Кто посылок и денег из дому не получал, имел возможность немного подработать на общем огороде, рытьём могил, в прачечной, на прокладке дорожек, вообще, на обустройстве территории за десять геллеров в день (цена головки чеснока в кантине у Юльки Дувал, безбожно обиравшей бессловестных покупателей). Вошли в моду азартные игры. Несколько проституток всегда были при деле. Некий делец иудейского вероисповедания хитростью раздобыл помещение под комнату свиданий. Разрешили писать и рисовать. Люди творчества, художники и литераторы, вышивальщицы, мастера поделок, певцы и музыканты, обрели отдушину. Отважные обратились к сатире. Пошёл по рукам рукописный журнальчик «Талергоф в карикатурах». За чтение его, тем более, за участие в нём наказывали решительно и жестоко.

Кормить заточников стали три раза: на весь день по половине солдатского хлеба из ржаной муки; утром и вечером, как прежде, по варехе тминного супа (можно было заменить на эрзац-кофе); к обеду – супа мясного с крупой, на второе понемногу фасоли или картошки. Раза два в неделю перепадала красная конина, требующая отменных зубов.

Но ощущение гнёта несвободы не скрашивается улучшением комфортности для узника. Кусок, брошенный голодному его насильником, съедается помимо чувств, при этом испытываемым. Однако благодарность к руке дающей не возникает, скорее наоборот, ибо она и здесь творит насилие над самосознанием подневольного, унижает его необходимостью принять брошенный кусок. На сытый желудок усиливается тоска по всему, что осталось за запертой дверью. Неизбывным злом в Талергофе для заключённых было всевластие хозяев. Их не ограничивал никакой закон. Правда, по истечении первой зимы хозяева чаще находились за воротами, оставляя за колючей проволокой, в узилище, свои глаза, уши и руки с палками.

Исполнительная власть перешла в руки зиммеркомендантов, как правило, отбираемых из австроукраинцев за «примерное поведение» и демонстрацию преданности Дому Габсбургов. Они отвечали за каждого списочного узника. В случае неповиновения со стороны обычных заточников распорядители-надзиратели кликали солдат из команды- вахи . Многие надеялись на послабления от «своих», когда австрийцы, оставшиеся в ограде, ограничили своё присутствие двумя караулами. Надежды не оправдались.

Отец Григорий, безбородый униатский священник, поделился с Феодорой горестным наблюдением: «Не удивляйтесь, дочка, эти перекрасившиеся в украинцев русины б о льшие варвары, чем немцы. – У нас говорят, набольше болит человека, если укусит его домашний пёс .