Когда я простужалась или у меня что-то болело, для нее наступала самая лучшая пора. Она читала мне сказки, расчесывала волосы, утешала, приклеивала пластыри на ранки. Но иногда в ней открывалась и другая сторона. Достаточно было одного слова, взгляда, не так заданного вопроса. В ее присутствии я никогда не могла расслабиться, всегда находилась в напряжении. Научилась подбирать слова, чтобы не испортить маме настроение.
Лестница в подвал. Темная крутая лестница. Ступеньки летят мне навстречу, вертятся вокруг меня, острые края бьют меня по голове, по рукам и ногам. Я падаю на спину на пол подвала. Поднимаю глаза и вижу темный силуэт в дверях. Поначалу я не могу разглядеть, кто это, я спрашиваю: «Кто ты? Зачем ты меня столкнул?»
Под потолком загорается лампа. Темный силуэт исчез, в дверях стоит мама с удивленным лицом. Она зажимает рот рукой и вскрикивает. Потом кидается вниз по лестнице и заключает меня в объятия.
И она утешает, утешает, утешает. Говорит, что я, должно быть, споткнулась в темноте. Ты должна быть осторожней, Изабелла. О, моя маленькая девочка, что ты наделала?
Видел ли папа, как она вела себя со мной? Не знаю. Скорее всего, нет. Возможно, не хотел ничего замечать. Он всегда избегал конфликтов. Но в тех случаях, когда ее действительно заносило, он заступался за меня. Так что она выбирала подходящие моменты.
Теперь я начинаю понимать ту ненависть, которую временами испытывала к ней. Почему я желала ей смерти. Сколько раз она умирала в моих фантазиях! Сколько раз я приходила плюнуть на ее могилу! Но за ненавистью и гневом всегда скрывался страх. И этот страх мешал мне все это вспомнить. Я до смерти боялась собственных воспоминаний.
Мама так прекрасно умела снова сделать так, чтобы все было хорошо. И тогда мне уже не хотелось портить приятные моменты. И до сих пор я на это покупаюсь. Когда у нее приступ доброты, я от души желаю, чтобы это было по-настоящему. Но я знаю ее истинную сущность. Хотя я никогда не признавалась в этом даже самой себе, мне известно, кто она такая. И это пугает меня больше всего на свете.
Не раз она говорила, что любит меня, но это требовательная любовь, полностью на ее условиях. И она требует, чтобы я тоже ее любила так же сильно. Но я никогда не знала, как. Что бы я ни делала, этого было недостаточно.
Мои отношения с папой вызывали у нее зависть, мне это известно. Но и ей он был необходим. Видимо, он оказался для нее важнее, чем я думала.
Когда же он умер, у мамы в глазах снова появилось то выражение. Мне оно хорошо известно, я не раз видела его прежде и успела привыкнуть.
Но сейчас это стало сильнее.
Это выражение никогда не исчезает совсем.
Интересно, что такое она видит в себе?
И еще мне хотелось бы знать, что она видит, когда смотрит на меня.
Я начинаю понимать, что боялась не своих воспоминаний.
На самом деле я боялась маму.
Хенрик сидел, скрестив руки на груди, и ждал объяснений.
Я поднялась, подошла к окну. Обернулась, вернулась к нему.
– Это тот же человек, который рассказал тебе, что я считаю, будто Изабелла и есть Алиса, – сказала я. – Уже тогда она заронила в тебя зерно сомнения в моем психическом здоровье. Она хотела выставить меня психически больной, невменяемой, которой надо лечиться.
Хенрик наморщил лоб, с сомнением посмотрел на меня.
Сама же я ломала голову над тем, как все это возможно. Откуда она все знала? Неужели все эти годы следила за мной?
Везде и всегда она. Именно она видела меня, когда я впервые оказалась у ее дома в Баркаръярдет – а не соседи, как я подумала.
И вот ей стало известно, что я все знаю.
Теперь она боится, что правда раскроется. И этого достаточно, чтобы ей захотелось остановить меня. Убить меня.
Хенрик возразил:
– Женщина, с которой я разговаривал, была доброжелательной и симпатичной. Встревоженная мать. Совсем не такая психопатка, как ты пытаешься представить.
Я убрала объявление о смерти обратно в сумочку. Нет смысла обсуждать все это сейчас. Со вчерашнего дня ничего не изменилось. Нам нужно подумать о главном – об Эмиле.
– Пойду куплю кофе, – сказала я. – Тебе взять?
Хенрик не ответил, только отрицательно покачал головой.
Я спустилась на лифте на первый этаж. Здесь тоже висело объявление. «Стань донором». В кафе я взяла себе латте и снова поднялась на свой этаж. Выйдя из лифта, остановилась и долго стояла у панорамного окна.
Небо было серым, словно сделанным из шифера. Кладбище напротив больницы было усыпано опавшими листьями. Рядом проходила трасса Е4, там стояли пробки на въезд и на выезд. Все эти люди, едущие по своим делам в самое обычное утро в середине недели. Вот они спешили куда-то, словно бы ничего не произошло.
Скоро в зале начнется сеанс групповой терапии. Придет ли сегодня Алиса? Интересно, кто будет проводить встречи вместо меня. Хотя это не имеет никакого значения. Все это уже полностью лишено всякого смысла.
