Бекка надула губы и скрылась в туалете. Аманда снова закатила глаза, потом, посерьезнев, повернулась ко мне.
– В общем, так, – сказала она. – Теперь вы поссорились, и ты увидела подлинную часть Руби. Жадную, жалкую, фальшивую. Потому что, видишь ли, она фальшивая. Как можно верить такому человеку? Тому, кто скрывает свою настоящую сущность? Мне жаль, что тебе довелось это узнать. И вообще, насчет чего вы поругались?
– Ну, э-э… на самом деле из-за ерунды, – ответила я.
– Ладно, если захочешь об этом поговорить, ты знаешь, где меня искать, – произнесла Аманда.
Желудок мой стянулся узлом, потому что я знала, что она действительно имела это в виду. Она действительно считала Руби плохим человеком и думала, что мне может понадобиться излить душу… или что там делают люди, чтобы почувствовать себя лучше?
Чем дольше я обдумывала слова Аманды, тем сильнее понимала, что в них был свой смысл. В том, что касалось доверия к тем, кто прячется под фальшивой маской. Я жила именно такой жизнью. Я знала, что она сказала правду. Мне нельзя было доверять. Как и Руби. Может быть, Аманда была лучше нас обеих. По крайней мере, она была настоящей собой и не пряталась ни за какими стенами.
Я посмотрела на Руби. Любила ли она меня вообще? Любила ли кого-нибудь из нас? Кем она была на самом деле? Я гадала: может быть, Аманда была права, и я так нравилась Руби лишь потому, что не представляла для нее угрозы? Она была популярной, а я – нет. Она привлекала всеобщее внимание, а мне не было до этого дела. Не потому ли она назвала меня своей лучшей подругой?
– Что ж, это было забавно, – сказала Аманда. – Давай как-нибудь повторим.
Она спрыгнула с высокого табурета и навалилась на дверь туалета, откинув голову назад так сильно, что рыжие волосы укрыли ее спину до самых ягодиц.
– И кстати, – добавила она, оттягивая ворот своей кофточки, – это из «Зары».
Я подождала, пока все остальные собрали свои вещи и в аудитории наступила тишина. Все четыре года я так и занимала угловое место в заднем углу. Я продолжила печатать на своем ноутбуке. Обычно я выбегала из аудитории сразу же по окончании занятия, но сейчас осталась и после того, пока помещение полностью не опустело. Эта пустота помогала мне заниматься работой.
Мне понадобилось два часа, чтобы завершить эссе о Шекспире и его отношении к женщинам; затем, потянувшись, я повесила сумку на плечо. В коридорах было тихо. Я вела пальцем по стене и читала размещенные на ней информационные листки. Как и на первом курсе, в центре объявлений о футбольных матчах красовалась фотография Руби. Теперь она была капитаном и по-прежнему царила на поле. Единственное место, где Джон не мог до нее добраться.
В конце коридора я стукнула костяшками пальцев по деревянной двери ассистентского кабинета.
– Входите, – весело и громко отозвался Хейл. – Ты пришла поговорить о дипломе? – Он был один, и это радовало.
Я села, поставив свою тяжелую сумку на колени. Молчание. Я даже не знала, что делаю здесь.
– Всё в порядке? – спросил Хейл, не дожидаясь, пока я заговорю.
Я подумала о Руби.
– Помнишь ту ночь на первом курсе? – нерешительно спросила я. Может быть, его совет поможет мне. – Когда ты проводил меня до общежития?
– Да, когда тебя преследовал тот тип. Парень лучшей подруги, верно? Он все еще беспокоит тебя?
Я подумала было о том, чтобы солгать, но я не хотела лгать Хейлу. Я хотела вытащить все наружу. Может быть, тогда я перестану думать об этом…
– Да, он все еще встречается с моей лучшей подругой, Руби. И она стала совсем другой, словно он ее загипнотизировал. Я не знаю, почему это не идет у меня из головы.
– Потому что тебе не все равно, – ответил Хейл. – Но, знаешь, может быть, она действительно меняется – такое бывает… Люди становятся другими, и это нормально. До тех пор, пока эти перемены оказываются к лучшему.
– Но эта – не к лучшему. Меня раздражает, что я ничего не могу поделать. Только смотреть, как она делает ошибки. Я знаю, как ей начать жить собственной жизнью, но не могу сказать ей об этом. Это так не работает.
Хейл, похоже, обдумывал сказанное мною.
– Тебе нужно кое-что прочитать; может быть, это поможет, – сказал он, поднимаясь и отходя к книжным полкам. Я скользнула взглядом по его плечам и спине, а когда он повернулся, уставилась в пол. – Это стихи Цветаевой. На самом деле мы читали их на семинаре, когда ты была на первом курсе. Помнишь?
– Ты имеешь в виду тот семинар, когда заставил меня стоять перед всей аудиторией?
– Ты этого заслуживала, – с улыбкой ответил Хейл и протянул мне книгу, открытую на нужной странице.
Я читала стихи, а он снова уселся за свой стол. Произведение было смутно знакомым; я вспомнила, что упомянула его в своем экзаменационном эссе. Стихотворение называлось «Я знаю правду», и в нем говорилось о жизни и смерти. Однако я не понимала, какое отношение оно имело к Руби.
– И что скажешь? – спросил Хейл.
– Э-э… – протянула я, снова перечитывая произведение. – Определенность. Оно утверждает, что есть жизнь и есть смерть, и это несомненно.
