Я сбежала с крыльца нашего «Дворца», перескакивая через две ступени; мои кроссовки скрипели по влажным кирпичам. Солнце, уходящее за холмы, бросало золотистые отсветы на мои спортивные штаны и толстовку с капюшоном. Я предпочитала бегать в темноте, заглядывая в освещенные людские жилища. Большинство домов вблизи кампуса были старинными зданиями в викторианском стиле, наподобие того, в котором жили мы; внутри почти все они выглядели скучными. Комнаты были слишком большими, чтобы я могла как следует разглядеть что-то. Обычно я видела только макушки людей, сидящих перед телевизором или за ужином. Я гадала, что они делали в течение дня, с кем виделись, с кем разговаривали, какие у них были тайны. Кого они любили, а кого не любили.
Я быстро пробежала три мили. Я росла спортивной, но никогда не играла в командные игры, к огромному разочарованию моих родителей. На спортивных зачетах я неизменно превосходила ловкостью своих одноклассниц и могла бежать быстрее и дольше их. Но никогда не хотела вступить в какую-нибудь команду, ненавидя постоянные дневные тренировки и неизбежное общение, которое мне приходилось бы терпеть.
Никто в Хоторне не знал этого обо мне. Когда меня спросили, не хочу ли я вступить в команду по софтболу[13], Руби засмеялась и сказала, что я не занимаюсь спортом. Она была права. Но я стала бы лучшим игроком в этой команде.
Было совсем темно, когда я добралась до дома номер 356 по Плезант-стрит; освещенные окна были единственным маяком во тьме. Мое сердце неистово колотилось, на шее выступил пот. Фермерский дом стоял в отдалении от дороги, в окружении полей; поблизости виднелся лишь старый амбар.
Хейл был дома, под навесом стоял припаркованным блестящий черный пикап. Я отошла за каменную стену на противоположной стороне дороги. В прозрачном ночном воздухе я видела пар от своего дыхания и застегнула ворот толстовки до самого подбородка, чтобы не замерзнуть. В доме было тихо. Я скользнула глазами по окнам, пока не увидела Хейла, сидящего на диване с ноутбуком. Он не делал ничего интересного, но наблюдать за ним было… уютно.
Его дом представлялся мне почти пустым. Большинство студентов аспирантуры жили в кампусе, но Хейл говорил мне, что любит одиночество – мол, оно нужно ему, чтобы работать, а в Хоторне слишком многое отвлекает. Наверное, он обзавелся старым диваном и мебелью, которую продавали с рук. Кухня должна быть просторной и тоже пустой, не считая посуды на одного и нескольких кастрюль и сковородок. Потом я вообразила его кровать и поспешно выкинула эту мысль из головы.
Я не спрашивала об этом и не пыталась разузнать. Но после того последнего вечера на первом курсе я стала думать о Хейле перед тем, как уснуть ночью, представляя, что он лежит в постели рядом со мной. Я не понимала этой зацикленности на нем, но и не прогоняла ее. Я позволила ей остаться со мной на протяжении двух лет. За это время Хейл тоже ни с кем не встречался – по крайней мере, я ни о чем таком не знала. В магистратуре было несколько женщин, с которыми он мог бы закрутить роман, но у меня сложилось впечатление, что после того скандального разрыва Хейл предпочитал оставаться одиноким. А может быть, в глубине души он ждал меня, как я ждала его… То чувство, которое я питала к нему – или что это было? – никак не хотело рассеиваться. Я словно держала это чувство в ладонях, смотрела, как оно подпрыгивает, гадала, на что оно способно. Может быть, это мой шанс стать нормальной. И для меня это было достаточно, поэтому я крепко цеплялась за это чувство.
Я сверила время. У меня оставалось два часа на то, чтобы вернуться, принять душ и встретиться с остальными в гостиной. Мы вместе собирались пойти в «Паб» – это должно было стать нашим первым опытом легальной пьянки вне кампуса. Я отошла под прикрытием каменной стены достаточно далеко, чтобы удостовериться, что Хейл не увидит меня на дороге. Даже если он выглянет в окно, вряд ли различит в темноте мой силуэт.
Дойдя до конца дороги, я побежала.
Я шла к «Пабу» вместе с Халедом и Максом. Руби, Джон и Джемма шагали впереди нас, шутливо предвкушая, сколько текилы они выпьют. Джемма взвизгнула, Джон и Руби согнулись пополам от смеха.
Мы миновали компанию первокурсников, стоящих во дворе. Вид у них был встревоженный, в руках пластиковые пакеты – видимо, с выпивкой. Один из них, невысокий парнишка, уставился на нас. Вероятно, он думал о том, какие мы крутые и как нам повезло, что мы имеем право пойти в «Паб». Я пыталась принять довольный вид, быть той, кем он меня считал, – жизнерадостной красоткой двадцати одного года от роду. Но все было впустую.
Халед говорил о своих родителях. Они давили на него, чтобы после выпуска он вернулся домой и получил работу в правительстве, но Халед хотел поступить на медицинский факультет в университете Нью-Йорк-Сити.
– Я знаю, что мое место там. Я буду в своей стихии. Там всегда что-нибудь происходит. Этот город никогда не спит, верно, ребята?
