И все же когда-то она была красива. Я был так же уверен в этом, как и в счастливых толпах, которые когда-то приходили сюда посмотреть на игры или развлечения. Красивая, живая и полная счастливой, безвредной магии. Однажды она уже плавала здесь. Это был ее дом, и люди, которые нашли время, чтобы приехать в этот карманный оазис, видели ее, она видела их, и все были счастливы. Теперь она была мертва, из того места, где ее рыбий хвост переходил в человеческое туловище, торчал железный стержень, а из дыры торчал клубок серых кишок. От ее красоты и грации остался лишь шепот. Она была мертва, как любая рыба, которая когда-либо умирала в аквариуме и плавала там, а все ее живые краски поблекли. Она была уродливым трупом, частично сохраненным холодной водой. В то время как по–настоящему уродливое существо – Хана — все еще жила, пела, пердела и ела свою вредную пищу.
Проклято, подумал я. Все проклято. Зло обрушилось на эту несчастливую землю. Это была не мысль Чарли Рида, но это была истинная мысль.
Я почувствовал, как во мне поднимается ненависть к Хане не потому, что она убила русалочку (я думал, великан просто разорвал бы ее в клочья), а потому, что она, Хана, была жива. И будет мешать мне возвращаться.
Радар снова закашлялась, да так сильно, что я услышал, как за моей спиной заскрипела корзина. Я развеял чары этого жалкого трупа и покатил вокруг бассейна к шесту с солнцем на вершине.
Солнечные часы занимали ту часть ниши, где V-образная форма двух крыльев сужалась. Раньше это была вывеска на железном столбе. Выцветшая, но все еще разборчивая надпись гласила: «ВСЕМ ДЕРЖАТЬСЯ ПОДАЛЬШЕ». Диск выглядел примерно двадцати футов в диаметре, что составляло – если мои расчеты были верны – около шестидесяти футов в окружности. Я увидел инициалы мистера Боудича на дальней стороне. Я хотел хорошенько рассмотреть их. Они привели меня сюда; теперь, когда я здесь, эти последние могли бы подсказать мне правильное направление, чтобы повернуть солнечные часы. Проехать на трехколесном велосипеде Клаудии было невозможно, потому что круг солнечных часов был окаймлен короткими черно-белыми штакетниками высотой около трех футов.
Радар закашляла, поперхнулся и закашляла еще раз. Она тяжело дышала и дрожала, один глаз был зажмурен, другой смотрел на меня. Ее мех прилипал к телу, позволяя мне увидеть – не то, чтобы я этого хотел, – какой жалкой она стала, почти как скелет. Я слез с мотодельтаплана и вытащил ее из корзины. Я почувствовал ее дрожь, почти конвульсии: содрогнись и расслабься, содрогнись и расслабься.
— Скоро, девочка, скоро.
Надеясь, что я был прав, потому что это был ее единственный шанс... и это сработало для мистера Боудича, правда? Но даже после «великана и русалки» мне было трудно в это поверить.
Я перешагнул через ограду и прошел по солнечным часам. Он был каменный и разделен на четырнадцать долей. «Теперь, кажется, я знаю, сколько здесь дней», — подумал я. В центре каждого клина был выгравирован простой символ, потертый, но все еще узнаваемый: две луны, солнце, рыба, птица, свинья, бык, бабочка, пчела, сноп пшеницы, связка ягод, капля воды, дерево., голый мужчина и голая женщина, которая была беременна. Символы жизни, и когда я проходил мимо высокого столба в центре, я мог слышать щелчки — щелк-щелк-щелк глаз на лице солнца, когда они ходили взад и вперед, отсчитывая время.
Я перешагнул через невысокие заграждения на дальней стороне, все еще прижимая к себе Радар. Ее язык безвольно свисал с уголка рта, когда она жалобно кашляла. Ее время действительно подходило к концу.
Я посмотрел на солнечные часы и инициалы мистера Боудича. Перекладина буквы «А» была превращена в слегка изогнутую стрелку, указывающую вправо, что означало, что я должен поворачивал солнечные часы – если смогу, – они двигались бы против часовой стрелки. Это казалось правильным. Я на это надеялся. Если бы это было неправильно, я бы проделал весь этот путь только для того, чтобы убить свою собаку, сделав ее еще старше.
Я слышал шепчущие голоса и не обращал на них внимания. Радар был всем, о чем я думал, только о ней, и я знал, что нужно было сделать. Я наклонился и осторожно положил ее на клин, на котором был выгравирован сноп пшеницы. Она попыталась поднять голову, но не смогла. Она положила его боком на камень между лапами, глядя на меня своим единственным здоровым глазом. Теперь она была слишком слаба, чтобы кашлять, и могла только хрипеть.
Пусть это будет правильно, и, Боже, пожалуйста, пусть это сработает.
Я опустился на колени и ухватился за один из коротких стержней, опоясывающих солнечные часы по окружности. Я потянул за него одной рукой, потом обеими. Ничего не произошло. Радар теперь издавала задыхающиеся звуки между глотками воздуха. Ее бок поднимался и опускался, как кузнечные мехи. Я потянул сильнее. Ничего. Я подумал о тренировке по футболу и о том, как я был единственным в команде, кто мог не просто сдвинуть манекен с места, но и опрокинуть его.
Тяни, сукин ты сын. Дерни за ее жизнь!
