А вокруг сарая тем временем собирался деревенский народ, разбуженный пожаром. Уже таскали ведра с водой и плескали ими на хлев и свинарник, выводили скотину; уже Иван, оттащивший Варина от сарая, полез на крышу дома, чтобы страховать его от летящих углей, уже склонились над раненной Вариным Дуней: она была без сознания, но жива.
Оглушённый ударом Ваня тем временем очнулся, сел на земле. Голова была тяжёлой, как с угара, но крови на затылке не было, лишь вспухло. Зато у Матрёны затылок был разбит и болел; очнувшись за сенником, она прижала ладонь к голове и почувствовала кровь. Наверху сенник уже пылал так, что внизу она чувствовала жар. Слышались голоса людей. От удара сознание её помутилось; она вдруг поняла, что этим внезапным пожаром у неё отнимают что-то дорогое, чего уже не будет никогда. Глядя на собственные окровавленные руки, она попыталась вспомнить, что же отнимают у неё? Но никак не могла. Схватившись за стену сарая, она приподнялась, встала, глянула наверх. Там пылало. Она попятилась от сарая и наткнулась на рябину, оглянулась; на рябине висел женский платок. Матрёна взяла его. Чтобы в ночи быть незаметной, когда шла подслушивать к сеннику, она не повязывалась платком. И глядя на этот платок, вспомнила, что отняли у неё: то, что она подслушивала каждую ночь. Это тайное, очень приятное, неповторимое, что никак нельзя услышать днём, когда вокруг всё такое громкое и быстрое и много разных противных голосов, что-то требующих и за что-то бранящих. Она заплакала и пошла вдоль сарая, огибая его. На скотном было полно людей: кричали, таскали, плескались водой. Плача, Матрёна двинулась сквозь этих людей. На неё не обращали внимания; трое мужиков катили на тележке бочку с водой и толкнули Матрёну, облили водой, обругали. Она упала, плача. И вдруг увидела перед собой на земле коробок спичек.
«Сожгли моё дорогое», — подумалось ей.
И вдруг поняла, что она тоже должна сжечь дорогое этих злых людей, в отместку, сжечь, чтобы отнять и у них. Она встала с коробком спичек в руке и пошла прочь от толпы. Пройдя мимо дровяной кладни, увидела старый сенник; ворота в нём были приоткрыты. Матрёна вошла внутрь. В сеннике было темно, она заметила старое сено в углу, но не разглядела спящего в нём Фрола. Присевши к сену, она чиркнула спичкой, но та не зажглась. Чиркнула другой, та загорелась. Матрёна бросила спичку в сено. Сено быстро занялось. Матрёна вышла из сенника и побежала прочь в темноту.
Приподнявшись с земли и держась за опухший затылок, Ваня двинулся к горящему новому сеннику. Суетящиеся вокруг люди не пытались его тушить, но поливали водой постройки рядом. Ваня стоял, глядя на происходящее, как на сон, который начался у него этой ночью после встречи с Матрёной и всё не кончается. Вдруг он услышал знакомое:
— Здрасьте! Здрасьте! Здрасьте!
Оглянувшись, он увидел сороку. Прыгая, махая одним крылом, та повторяла одно и то же. Затем затараторила:
— Я царь! Я царь! Я царь!
И это тоже было для него как сон. Люди оторопело оглядывались на сороку, как на ночной морок, а те, кто не был на представленьице, отгоняли её. Она металась среди людей, треща:
— Я царь! Я царь! Я царь!
Ваня почувствовал, что с сорокой что-то не то. «Фрол!» — догадался он и побежал к старому сеннику. Сорока метнулась за ним. Сено, на котором спал калека, уже пылало, а проснувшийся Фрол ворочался в нём и не кричал, а как-то по-медвежьи ухал и взрыкивал. Ваня вбежал в сарай и кинулся в огонь спасать Фрола. Обняв тело калеки, он потянул его, но это тело вдруг налилось свинцом и стало невероятно тяжёлым, неподъёмным; Ваня обхватил ухающего Фрола, потянул изо всех сил, но пламя, жаркое и жадное, обжигающее пламя тоже обхватило Ивана, поглощая и накрывая его.
— Первое поприще прошёл ты, Ваня, — раздался голос спокойный и довольный.
Открыл Иван глаза свои. Видит — он в той самой пещере книжной. Сидит на полу, а над ним трое классиков из ларца нефритового.
— Достойно справился ты с первым поприщем, — Лев седобородый говорит ему.
— Теперь — время второго поприща, — Фёдор лобастый продолжает. — Готов?
— Готов, — Ваня ответил.
— А ежели готов — держись!
И дунул Фёдор на Ваню со всей своею силой.
— Папенька, друг мой бесценный, я же говорю вам, что никогда не пролью и капли своей драгоценной семенной жидкости даром-с, а не то что ночь провозиться с подобной рискованной особой! Как же-с? Ежели я в достаточном и приличном заведении ложусь на чистую женщину, от которой jamais не подцеплю никакой гадости, то тогда я покоен и свободен в своём самозабвении и наслаждении, я буду наслаждаться ею так, как мне надобно-с, как я желаю, не боясь и не оглядываясь, не погружаясь в гадкое сомненьице, не сдерживая своё сладострастье! Я право имею, мне и решать! И неужели, по-вашему, я настолько глуп и безответственен? Нет, папенька, вы обо мне скверно думаете, ежели так говорите! Он, видите ли, предупреждает насчёт чистоплотности мамзелей! Наиопаснейшая вещь! О, я благодарен вам за ваше предупреждение, отец мой, премного благодарен, донельзя благодарен!