Пламя уже охватило скат сеновала снизу доверху.
Вдруг наверху в пламени и дыме возник Клим. В алой шёлковой рубахе, озарённый пламенем, он показался Варину чёртом. Волосы зашевелились на голове у Варина.
— Дьявол! — выдохнул он и выстрелил из револьвера в Клима.
Пуля прошла мимо, Клим оттолкнулся от верхней перекладины лестницы, прыгнул вниз и обрушился на кабатчика, валя его, да так, что нога у Варина подвернулась, хрустнула в колене.
Варин заревел от пронзившей ногу боли.
Клим вскочил с него и встретился глазами с половым. Иван стоял с ножом в руках, но вместо того чтобы броситься на Клима, закричал своим высоким голосом:
— Держи вора!
Они часто пили вместе, играли в карты, и Клим, в отличие от большинства манинских мужиков, не был скупердяем, иногда подносил Ивану, вологодскому сироте, водки за свой счёт. За то Иван и не кинулся на него и не ударил ножом; да и высокомерную Полину он тоже недолюбливал.
Клим кинулся прочь, Иван побежал за ним, но так, чтоб не догнать.
Варин с вывернутой ногой и револьвером в руке ворочался, полулёжа в воротах, стоная и охая перед стеной огня. Полина, наглотавшись дыма наверху, решилась прыгнуть вниз, встала на краю сеновала. Пламя охватило её ночную рубашку. Она завизжала. Варин увидел её наверху в пламени, с распущенными волосами, и тоже не узнал.
— Ведьма! — проревел он и выстрелил в неё.
Пуля прошла мимо, впилась в доски крыши. Перекрестившись и закрыв лицо руками, Полина прыгнула вниз, упала, валясь вперёд перед лежащим Вариным, и ударила его головой в лицо. Варин откинулся навзничь, а вывернутое колено его хрустнуло снова, пронзив новой болью. От удара и боли кабатчик потерял сознание. Полина вскочила, сорвала с себя горящую рубашку, встала перед пылающим сенником. Огонь горел мощно, весь скат снизу доверху пылал, лестница занялась. На голую Полину дохнуло жаром.
— О Господи! — она охнула и попятилась, прикрывая наготу свою, словно стыдясь огня.
И вдруг поняла, что этот пожар и всё это с лежащим здесь без сознания мужем, с её прыжком сверху, криками, револьвером, стрельбой, горящей сорочкой и наготою — от её греха, от тайной любви с Климом. Эта простая и сильная мысль парализовала её. Прикрывая грудь и чресла руками, с распущенными волосами, она стояла, вперившись в огонь. Она, Полина Авдеевна Сотскова, уже полгода как Варина, выросшая в зажиточной семье лавочника из села Воскова, похоронившая первого мужа в свои двадцать лет и через год сосватанная за этого манинского кабатчика, тупого, как бык, и дикого, как волк, ставшего ей быстро ненавистным, влюбившаяся в Клима, за неделю стремительно отдавшаяся ему целиком, без оглядки, замышлявшая с ним побег на Волгу, к своему дядьке, хозяину рыбацкой артели, думающая о новой жизни, о том, что у неё, бездетной с двумя мужьями, с новым любимым пойдут красивые, кудрявые, как Клим, и чернобровые, как она, дети, живущая ежедневно этой новой надеждой, готовящаяся тайно к бегству, собравшая себе в дорогу уже денег и одежды, строившая подробные планы их побега, теперь же застывшая перед этой стеной огня с одним страшным словом, которое прошептали её губы этому огню:
— Грех.
Это слово, тяжёлое, как здоровенный валун на могиле её первого мужа, вмиг придавило Полину со всеми её мечтами о новой, счастливой жизни, о Климе, новом сердечном друге, не похожем ни на кого из мужиков, который подарил ей эту неделю полного счастья и радости.
Огонь горел, а камень давил, долговой камень.
— Грех? — снова произнесли её губы.
В камне этом было всё её прошлое, что было до Клима, все эти полгода жизни с чужим, тяжко непонятным и поэтому нелюбимым человеком, который и сам был словно каменный, давящий её радость и свободу собой и своим кабаком, для которого он и жил на этом свете. Её душа вдруг вся сжалась под этим камнем:
— Грех?
Надо было ложиться в эту могилу, под тяжкий валун долга, общих правил и понятий, быть верной женой, поднимать покалеченного мужа, бежать, звать на помощь, чтобы огонь не перекинулся на дом и кабак, и дальше жить как надо, как все живут.
Но душа сама, без разума Полины, своим душевным телом вдруг вывернулась из-под долгового камня, что потрясло и укрепило Полину:
— Не грех!
Любить — не грех! Валун с души скатился, и роковой огонь этот сразу стал обычным огнём. А пожаров Полина навидалась на своём веку.