Шиловский приказал подавать завтрак, который у него в доме, по обыкновению, начинался с двух часов. Подали крепкий говяжий бульон с пирожками, телячьи котлеты и крымский херес, на который налёг сперва Храповилов, а потом и сам Шиловский. Газеты после тем городских и вполне себе обывательских разбудили в друзьях монстра по имени Глобальная Политика, которому весьма досталось от них на этом завтраке. Иван сидел, закусывая и попивая бульон вместо хересу, голоса друзей по банному раю всё крепли, звуча громче и громче; закончилось всё, как обычно, вспышкой ярости по поводу англичан, мерзопакости которых затмили все другие темы и государства. Прикончив бутылку хересу, друзья вдруг засуетились и вспомнили о делах; Шиловский заторопился, сказавши, что ему нынче один благоприятель назначил «коммерческое предприятие». Уходя, он приложил руку к груди и неожиданно молча в пояс поклонился Ивану. Когда Храповилов недоуменно взглянул на Шиловского тот ответил: «Мне бы такого папеньку!», развернулся неловко, но как бы по-военному, и отбыл. Храповилов, сияя от удовольствия, расцеловал Ивана в плечо и сразу же напомнил ему, что сходка нынче в девять, стал зевать и, сообщив, что паломник его теперь уж сыт и прилёг под пальмой в пяти верстах от Иерусалима, взял «Новое время» и улёгся в гостиной на оттоманку, принялся читать, но вскоре, зачмокавши губами, заснул, прикрывшись газетой, и проспал до шести часов. Проснувшись, он попросил Ивана сводить его в уборную, где долго приводил в порядок своё немолодое уже тело.
Выйдя от Шиловского, они с Иваном отправились в трактир Попова, закусили севрюжкой с хреном и съели ухи, а Аристарх Лукьянович выпил две рюмки водки.
К девяти часам с четвертью они были возле трёхэтажного дома по Пеньковой улице, поднялись на второй этаж, и Храповилов четырежды повернул медную бабочку звонка. Им тут же открыли дверь, и они вошли в слабо освещённую прихожую.
Поэтический салон Ольги Давыдовны Мнацакановой давно уже перестал соответствовать своему изначальному статуту и превратился в еженедельную сходку кружка радикально настроенной интеллигенции Санкт-Петербурга. Поэзия как таковая здесь уже мало кого интересовала, её быстро потеснила злободневная публицистика, да и она вскоре ретировалась перед твёрдым и острым, как гильотина, словом «революция». Когда Иван с Храповиловым вошли в большую гостиную, в ней находились семеро: сама Ольга Давыдовна, женщина двадцати пяти лет, статная, стройная, с умным, властным лицом и вечным чёрно-красным испанским веером в руках; её товарищ и сожитель Пётр Каневский, отставной уже поручик, кудрявый, широкоплечий и широкогрудый молодой человек с большими, чрезвычайно сильными руками и открытым русским, как бы ещё мальчишеским в своём наивном выражении лицом, всегда готовым к подвигу; фельетонист, поэт, коммерсант и бывший издатель уже запрещённого цензурой скандального «Санкт-Петербургского пингвина» Яков Улин, сам похожий на пингвина, сорокалетний полноватый господин с жабьими, всегда усмехающимися губами и пронзительным взглядом из-под вечно мокрой от пота косой чёлки; Богдан Молотилов, страшно худой, плохо одетый молодой человек с тяжкой печатью чахотки на измождённом лице, изгнанный из университета за вольнодумство, поэт и революционер; Ксения Волоховская, женщина без возраста, вдова известного литератора-публициста, маленькая, худая, всегда в чёрном, очень злая, настойчивая и язвительная; Виктор Разломов, разорившийся, как и Храповилов, помещик, поэт-любитель, картёжник и философ, седовласый, хорошо одетый, с надменным выражением тяжёлого, лошадиного лица; Анна Штерн, девятнадцатилетняя крещёная литовская еврейка, слушательница высших женских курсов, некрасивая, черноволосая, смелая и резкая в суждениях и поступках.
— Tout est assemblé! — произнесла своим властным и строгим голосом Мнацаканова, взглянув на вошедших. — Льва и Серафимы не будет.
— Они больны! — сообщил Каневский.
— Или притворяются таковыми, — добавила хозяйка салона, с нарочито сильным треском закрывая веер. — Аристарх и Иван, жрецы грядущей свободы приветствуют вас!
Вошедшие кивнули головами. В салоне заведено было при обращении друг к другу обходиться без отчеств, дабы, как выразилась Мнацаканова, «не брать на себя грехи бездарных отцов». Любопытно, что, как и в генеральских банных кущах, в салоне Ольги Давыдовны слуг не полагалось, кухарка в этот вечер тоже отправлялась из дому, напитки и скромную закуску брал каждый сам с круглого стола с красной скатертью; тут стояли самовар, графин с водкой, лежали сушки, конфекты и мятные пряники.