Ольга Давыдовна, несмотря на молодость, имела уже довольно густую биографию; тифлисская армянка из богатой семьи, в детстве получила она хорошее домашнее образование, затем окончила там же гимназию, где успела сойтись с любительницами изящной словесности и начала писать стихи сама, познакомилась с местной богемой и весьма рано, ещё гимназисткой, стала у ней блистать, но не за счёт своих довольно заурядных стихов, а из-за «внешности и внутренности», как она любила выражаться. Характер у неё был крут с самого детства; ни отец, ни мать пальцем не трогали своих семерых детей, но за провинности запирали их в тёмную кладовку с пауками и мышами. Мышей маленькая Наира не боялась, а к паукам быстро привыкла; затем осмелела настолько, что стала ловить пауков, что помельче, отрывать им ножки и бросать в сети большим паукам, чтобы те их высасывали. В гимназии она училась хорошо, но вела себя всё более независимо, что тоже делало ей renommée среди гимназисток и начальства. Едва окончив гимназию, она сбежала из дома с заезжим журналистом, с которым в тот же день обвенчалась и которому через месяц совместной жизни в Екатеринославе на почве его лютой ревности плеснула в лицо растопленным воском, на чём союз их закончился навсегда; и началась бурная жизнь уже не Наиры, а Ольги, приведшая её в Париж, в круг свободолюбивых эмигрантов, с которыми, впрочем, хоть всё и затянулось на два с лишним года, но обрушилось почти так же, как с журналистом, в один час, но вместо воску была подожжённая ею типография.
— Аристарх! — мрачно воскликнул Разломов, вперивая тяжёлые глаза свои в Храповилова. — Третьего дня ты мне приснился.
— Надеюсь, в приличном виде? — тот подошёл к столу и стал наливать себе водки.
— Не надейся! Ты был в какой-то рванине и говорил о парламентаризме. Грязно говорил.
— Видать, в тебе эта тема-то крепко засела! — рассмеялся Храповилов.
— Да, я за парламентаризм, — с той же мрачностью отвечал Разломов. — Но за аристократический парламентаризм.
— Это чтобы плебса в парламенте не было! — презрительно усмехнулся Улин, подмигивая из-под чёлки Мнацакановой.
— Плебс и парламентаризм несовместны. Вы, Яков, это должны понимать. — Как бы не обращая на него внимания, Разломов тоже налил себе водки.
— Куда уж нам, социалистам!
— Парламентаризм — не спасение, — заметила Штерн. — Он основ деспотии не потрясает, а только лишь делает эту деспотию более цивилизованной.
— К черту парламентаризм! — воскликнула Волоховская. — Мне донесли, что вчера на Сенной высекли двух крестьянок. Мерзавцы!
— Я это сам видел, — вздохнул Молотилов. — У одной мочи не было стоять, так один палач взвалил её к себе на спину, а другой сёк.
— Вы туда ко времени, что ли, ходите? — с той же насмешкой спросил Улин.
— Не хожу. Шёл к Витте за чернилами, услышал кнут, вот и зашёл.
— В Англии тоже секут. И вешают, — заметил Храповилов. — Дичайшая страна!
— Аристарх, пьём за революцию! — Разломов чокнулся с Храповиловым.
— Да не трепите вы святые слова, господа! — Мнацаканова резко раскрыла свой веер и быстро замахала им. — Мы скатываемся в пустословие. Пить за революцию не надо, ее нужно подготовлять. А вот когда она грянет, тогда и выпьем за неё. Мы с Петром написали манифест, сейчас он прочтёт… Но нет, нет! Манифест подождёт. Послушайте, товарищи! Мы с вами совсем забыли про поэзию. Революция и поэзия неразрывны, как двое влюблённых. Они должны питать друг друга. Начнёмте же сейчас с поэзии! Мы давно ничего не читали нового.
— У меня есть новые стихи! — воскликнул Молотилов.
— Так почитайте!
— Почитайте!
— Почитайте!
Молотилов вышел на середину гостиной, скрестил на своей впалой груди худые руки и стал читать нараспев, подняв худое лицо своё:
Закончив, он вдруг сильно закашлялся, достал платок и, приложив ко рту, отошёл к окну.
— Прекрасно! — шумно замахала веером Мнацаканова. — Мы протараним! Но только не адские врата, а деспотические!
— И я пока ещё не безумный зверь, а очень даже умный и сильный! — воскликнула Волоховская. — И с когтями!
— Это смело, но мрачно… — скривился Разлогов.
— Это хорошо! — воскликнул Храповилов. — Я протараню с величайшим удовольствием!
— Протараним! Накипело! — согласилась Штерн.
— У меня тоже есть новенькое! — Улин вышел на середину гостиной, встал по-пингвиньи, поддерживая руками свой живот, и задекламировал как бы с обидой и укором: