Религия предполагает существование неба и ада, божественного слова, таинств и десятка прочих вещей, которые, если принимать их всерьез, удивительным образом препятствуют проявлениям ума и остроумия, и истинный поэт никак не может усвоить их, сохраняя в то же время свою поэтическую вольность; однако ему необходимо, чтобы другие верили во все эти вещи, дабы он мог изощрять свой ум, насмехаясь над верующими, ибо, хотя умник не должен обладать религиозным чувством, религия нужна умнику, как инструмент – играющей на нем руке. И посему новейшие писатели ставят в образец своего великого кумира Лукреция, который не был бы и вполовину столь выдающимся поэтом (каким он был в действительности), если бы не стоял на цыпочках, подставив под ноги религию, Religio pedibus subjecta[263], и не имел бы благодаря этому возвышению преимущества перед всеми поэтами своего времени и последующих времен, лишенными этого пьедестала.
Кроме того, следует далее заметить, что Петроний – другой их любимец, – говоря о необходимых качествах хорошего поэта, настаивает главным образом на Uber Spiritus[264]. Мое невежество заставляло меня до сей поры полагать, что он разумел здесь изобретательность, или широту мысли, или пылкое воображение. Однако из мнений и практики новейших поэтов я почерпнул другое и лучшее толкование; и поскольку эти слова понимаются буквально как вольный дух, то есть дух или разум, свободный или освобожденный от всех предрассудков касательно бога, религии и того света, то мне совершенно ясно, почему все теперешние поэты являются вольнодумцами и считают себя обязанными быть таковыми.
Но хотя я и не могу поставить вам некоторых наиболее выдающихся английских поэтов в пример благочестия, тем не менее я настоятельно советую вам, по их же примеру, быть сведущим в Священном Писании и, если это возможно, овладеть им в совершенстве; при этом я меньше всего собираюсь предписывать вам благочестие. Я вовсе не желаю, чтобы вы верили в Писание или сколько-нибудь признавали его авторитет (в этом вы вольны поступать, как вам заблагорассудится), но хочу, чтобы вы читали его как произведение, составляющее необходимую принадлежность умника и поэта, что, согласитесь, весьма отличается от христианского воззрения. Ибо я уже заметил, что величайшие умники являются обычно и лучшими знатоками священных текстов. Наши современные поэты, все до одного, почти так же хорошо начитаны в Писании, как и некоторые из наших богословов, а часто даже набиты большим числом цитат из него. Они читали его с разных точек зрения: исторической, критической, музыкальной, комической, поэтической и всех прочих, – кроме одной – религиозной, и, поступая так, извлекли для себя немалую пользу. Ибо Писание, несомненно, представляет собою сокровищницу ума и служит уму объектом для изощрения. Вы можете, согласно нынешнему обыкновению, умничать по поводу его или на основании его. И, по правде говоря, если бы не Писание, то я не знаю, откуда бы брали наши драматурги образы, намеки, сравнения, примеры и даже самый язык своих пьес. Захлопните священные книги, и, готов биться об заклад, наш ум остановится, как испорченные часы, или упадет, подобно акциям на бирже, и разорит половину поэтов в обоих королевствах. И если бы так случилось на самом деле, то большая часть этого племени (все, я думаю, кроме бессмертного Аддисона и еще нескольких, которые более достойно использовали свою Библию), те, кто так вольно торговал запасами этой сокровищницы, ликовали бы, что успели вовремя попользоваться и оставили нынешнее поколение поэтов в дураках.
Но здесь я должен оговориться и заметить, что, советуя читать Писание, я нимало не имел в виду пригодность вашу к принятию поэтического сана. Я упоминаю это потому, что мне пришлось встретить соображение такого рода, высказанное одним из наших английских поэтов и, как мне кажется, поддержанное остальными. Этот поэт обращается к воображаемому призраку Спенсера со следующими словами:
Из рук, тобой возложенных, примуВеликий сан служителя уму.
