Этот единственный театр является источником всей нашей любви, ума, нарядов и галантности. Он представляет собою школу мудрости, ибо здесь мы учимся узнавать, что к чему; хотя я не стал бы настаивать на полезности этих знаний. Здесь наши юнцы избавляются от ребяческих заблуждений и впервые обнаруживают, что матушки морочили их россказнями о капусте и об аистах; здесь также они освобождаются от естественных предрассудков и прежде всего – от религии и скромности, каковые являются тягостными препонами для свободных людей. Тут же обретают исцеление от сплина и краски стыда и некоторых иных недугов, причиняемых застоем крови. Это также школа площадной брани; молодой барчук, который поначалу еле слышно сюсюкал ругательство, обучается здесь изящно изрыгать его и браниться, как он читает по-французски, ore rotundo[271]. Богохульство было для него прежде чем-то вроде лучшего платья или праздничной одежды; но после многократных посещений театра брань, проклятья и ложь становятся для него все равно что повседневный кафтан, жилет и штаны. Итак, я утверждаю, что площадная брань — продукт этой страны, столь же обильный, как наши хлеба, – культивируясь в театре, может при соответствующем попечении принести нации замечательные выгоды, как это пространно доказал составитель проекта Банка ругателей. Наконец, театральная сцена в значительной мере поддерживает кафедру проповедника; потому что я не представляю себе, как бы могли наши богословы ополчаться на развращенность века, если бы не театр, где она воспитывается. Из чего явствует, что публика выгадывает от существования театра и, соответственно, ей следовало бы покровительствовать ему; и я бы сказал, каким образом, если бы высокие господа удостоили меня чести быть выслушанным.
Я слыхал, что некий джентльмен замыслил оказать великие услуги обществу по части увеселительных дел, буде ему окажут должное поощрение, то есть если он получит годовое жалование и солидное единовременное вознаграждение; и он вполне заслуживает благорасположения нации, ибо, говоря по справедливости, обладает незаурядным искусством в забавном препровождении времени и целиком посвятил себя изучению этого предмета, проделав великое множество миль по морю и суше ради обретения глубоких познаний. С этой единственной целью он объездил все дворы и столицы Европы и приложил больше усилий, чем я мог бы описать, снимая точный план гаагского театра в качестве образца для нас. Но что в силах сделать одно частное лицо в таком общественном предприятии? Однако нет никакого сомнения, что только благодаря его заботам и прилежанию могут быть осуществлены огромные усовершенствования не только в нашем театре (являющемся непосредственным предметом его попечений), но также и в игорных домах, в лотереях, кегельбанах, медвежьих садах, петушиных ямах, на рингах, кукольных спектаклях и в балаганах и всем прочем, относящемся к изящным развлечениям этого города. Человек этот поистине оригинальный гений; и я поздравляю нашу столицу с тем, что он избрал ее местом своего пребывания, где я желаю ему долгих лет жизни и преуспеяния на благо своей страны.
Еще одно замечание: если будут предприняты новые шаги с того берега с целью заполучить указ об учреждении здесь банка, я дерзнул бы ходатайствовать о том, чтобы поэзия имела свой пай в этой привилегии, ибо она представляет собою капитал, столь же реальный и имеющий такое же в высшей степени солидное обеспечение, как и наши акции; но я опасаюсь, что наши соседи, завидующие нашему уму не менее, чем богатству или торговле, будут нам препятствовать в этом случае, как и во всех других. Я также уверен, что было бы целесообразным учредить в этом городе корпорацию поэтов. В свое время я располагал достаточным досугом, чтобы высчитать число здешних умников, и нахожу, что у нас наберется с избытком триста сочиняющих поэтов в самом городе и в его окрестностях, даже если считать дюжину за десять, а иных принимать за половину, вроде полубутылок; включая также несколько разрядов подражателей, переводчиков, составителей писем и т. п.
