Хан Сек Бон ушёл учиться в Кэсон, и мать осталась одна в своём маленьком домике. Никто в деревне лучше её не пёк рисовых хлебцев. Они были и вкусны и красивы, всегда одинаковые, ровные, пышные. И поэтому все соседи покупали хлебцы только у неё.
Не было такого вечера, чтобы мать не думала о своём мальчике. Она скучала без него, горевала и плакала. По ночам мать высчитывала, сколько лет, месяцев и дней пройдёт, прежде чем она увидит дорогого сына.
Но дней до встречи оставалось ещё много.
И вот как-то вечером мать услышала близ чиби чьи-то шаги. Она открыла дверь и узнала своего сына.
Мать видела, что Хан Сек Бон измучен дальней дорогой; ей хотелось броситься к мальчику, прижать его к своей груди. Но она не сделала этого. Она даже не улыбнулась своему сыну, только спросила:
– Почему ты вернулся раньше времени? Разве ты уже постиг все науки и можешь держать экзамен?
Хан Сек Бон не ожидал такой суровой встречи. Он заплакал и сказал:
– Много десятков ли прошёл я пешком и не ел со вчерашнего утра. Накормите меня, а потом я всё вам расскажу.
Ах, как хотелось матери обнять своего сына, поцеловать его, накормить лучшим, что было в доме, и уложить спать! Но она ничего этого не сделала, а спросила снова:
– Разве ты уже постиг все науки, которые должен был познать за десять лет?
Сын ответил:
– Я изучил все науки, которые полагается пройти за десять лет, и потому вернулся к вам раньше времени.
– Тогда возьми кисточку, тушь, бумагу и напиши первые десять иероглифов, – сказала мать.
Когда сын вынул из мешочка, что висел у него на поясе, тушь и кисточку, мать задула огонёк светильника и сказала:
– Ты будешь рисовать в темноте иероглифы, а я – печь хлебцы.
Через некоторое время мать воскликнула:
– Хлебцы готовы!
И с этими словами она вновь зажгла светильник. Хан Сек Бон показал матери свою работу. В темноте иероглифы вышли некрасивые и неровные.
Тогда мать сказала:
– Посмотри на мои хлебцы.
Хан Сек Бон посмотрел на хлебцы. Они были ровные, красивые, одинаковые, аккуратные, точно мать пекла их при ярком свете.
А мать положила на плечо сына руку и промолвила:
– Возвращайся в Кэсон и приходи домой, когда будешь знать в совершенстве всё, что полагается тебе знать.
Взмолился Хан Сек Бон:
– О, позвольте мне остаться хотя бы до утра! Я шёл к вам не останавливаясь много дней и ночей, и нет у меня силы снова идти в такой далёкий путь.
– Нет у тебя времени для отдыха, – ответила сурово мать. – Вот тебе на дорогу хлебцы – и прощай!
Пошёл Хан Сек Бон в темноте по горным тропам. Тяжела была дорога в древний город Кэсон. Не раз преграждали ему путь горные потоки и завывали поблизости дикие звери.
Хан Сек Бон шёл и горько плакал. Ему казалось, что мать несправедлива и жестока к нему, что она разлюбила его за те годы, что прожил он в Кэсоне.
Утром он развязал платок, в котором лежали хлебцы, и снова увидел, что хлебцы, испечённые в темноте, были прекрасны – один к одному, один к одному!
И тогда Хан Сек Бон впервые подумал: «Мать смогла в темноте выполнить хорошо свою работу, а я не смог. Значит, она делает своё дело лучше, чем я!»
Подумав так, Хан Сек Бон поспешил в Кэсон…
Прошло ещё пять лет – и вновь мать услышала вечером шаги у своего домика. Она открыла дверь и снова увидела сына.
Хан Сек Бон протянул к матери руки, но мать сказала:
– Все ли науки ты постиг, что пришёл домой?
– Все, – ответил сын.
И, вынув из мешочка бумагу, тушь и кисточку, он задул светильник.
Через десять минут Хан Сек Бон сказал:
– Можете зажечь светильник!..
Мать осветила комнату и подошла к сыну. Перед ней лежал лист бумаги, заполненный иероглифами. Иероглифы были все чёткие, ровные, красивые, один к одному, один к одному!
И тогда мать воскликнула:
– Как я ждала тебя, сынок! Как я соскучилась! Дай мне насмотреться на тебя, дай мне прижать тебя к своей груди!
…Прошли годы, и Хан Сек Бон стал знаменитым учёным. Когда же ученики спрашивали его, как он стал таким учёным, Хан Сек Бон отвечал:
– Материнская любовь научила меня не щадить себя, делать всё хорошо и честно. А кто делает всё хорошо и честно, тот может стать всем, кем захочет.
Вот что передают и рассказывают.
В одной деревне жил бедный старик. У старика этого на левой щеке была большущая шишка. Все над ним потешались из-за этой шишки, и никак он не мог от неё избавиться.
Как-то раз отправился старик в лес за хворостом. Только не повезло ему в тот день: совсем мало попадалось валежника. Пришлось бедняку отправиться в дальний лес. А в дальнем лесу валежника оказалось и того меньше.
Уже темнеть стало, а старик еле-еле небольшую вязанку собрал.
Отправился неудачник в обратный путь, и застигла его в дороге ночь.
Забеспокоился бедняк: «Где же мне ночевать? Неужели под открытым небом?»
Только так подумал, – откуда ни возьмись, у тропинки фанза заброшенная, забором обнесённая, с высокими воротами.
«Заночую здесь», – решил бедняк и вошёл во двор.
Видит – двор весь травой порос. Никто, значит, в этой фанзе не живёт.
Вошёл старик в дом, нашёл в задней половине циновку и улёгся спать.
