Глупая, обрадованная, детская незатейливость. Сначала поровну было всё и они Его не замечали. Рядом и рядом, мало ли кто. А Он – да, Он их с интересом наблюдал. И конечно с непременным высокомерием. Только Он не хотел обидеть, просто устроен был так. Бог всё-таки. Всемогущий и так далее. Да они и не обижаться совсем собирались. Они Его выследили. По взгляду выше голов и вывели на по их мнению чистую воду. «Только какая же это чистая вода», подумал Он тогда ещё, когда у вас положено что ни божий день людей просто так убивать. А им было всё равно совсем, что Он там подумал. И тогда Он от них тикал.
Нет совсем не понарошку, из какого-нибудь лишнего там интереса тикал, а по-настоящему, от страха не зная куда деваться в этих бесчисленных и бесконечных коридорах… Потому что они как-то сразу поняли о Его беззащитности, о понятной им слабости Его среди них. Эк, малышья безоговорчивость… По образу и подобию… И когда загнали, как полагается, в непреодолимый тупик, вот тут бы и показать бы Ему для них какое никакое чудо или что. Как полагается бы. Ведь Он же был Бог. Тот самый. Которого больше нет, кроме Его. Вот взял бы да спепелил бы их всех, и пепел чтоб по ветру. Или обернуть себя всего в неведом им страх, да напугать до мокрых подштанников изуверскою радостной личностью. Или хотя бы просто уйти. Далеко, неухватно и неведомо далеко для них – вверх. Чтоб только рты пораскрывали, чтоб запнулись о крики собственные и слова. Чтобы, наконец, глупенькие узнали… А только Он зачем-то утерпел.
…Они когда были рядом совсем, как-то неестественно сразу и злые и обрадованные, Он тогда стоял в тупичке и смотрел не торопясь внутрь глубокой стены… А когда они не умели уже удержать бы даже если и схотели бы своей братоубийственной радости, Он легко так совсем обернулся и улыбнулся тихонько, как им мамка во сне, и через немножко уже совсем – умер. Потому что они Его убили.
Наверное это было жестоко, потому что Ему было не привыкать умирать и всё равно ничего не получится, а им остался этот Его тихий с улыбкой взгляд. Поэтому Он тоже не улыбался потом, когда был уже далеко-высоко у себя дома.
А они разошлись как-то сразу за тем, что наделали. Разошлись каждый сам по себе. Совсем непонятно для чего – задумчивые. Ведь чего же было задумываться теперь, всё равно ведь теперь натворили – не вернёшь… А они ходили и ходили, каждый сам за себя. Тоже мне нашлись – думали!
Он смотрел на них с далека, такого что страх и теперь Ему было по всамделишному больно. А они тогда рожали и рожали Ему детушек и зачем-то в обязательном порядке рассказывали им сказочку про то как случилось однажды как Он утерпел…
Весна:
Обкуренные как кроты мы дожидались трамвая. И видимо поэтому была весна. Солнце, люди и всякие птицы.
Трамвай показался и стал приезжать. Перед ним ехала какая-то белая «Волга» и трамвай пытался обогнуть её то с правой то с левой стороны. То так пытался то так – и ничего не получалось. Но это ещё была не самая весна.
