Он и радовался. Стоял отвернувшись к окну, с руками стянутыми халатом для нервнобольных. Руки просто как бы были сложены на груди, а на самом деле он не мог больше летать. Не из-за халата, а потому что устал. Устал глазами смотреть на оживлённые творения рук своих... Он стоял и смотрел в безмерно серое спокойное успокоительное окно грустно высокого этажа. За окном шёл дождь. За дверью шёл доктор. Пожилая санитарка прибирала что-то рядушком. Рядушком. И не замечала. Что уже которую минуту ему под самое сердце добрый ангел вставлял острый нож… Нож входил что-то больно, только это было как оказалось не главное. Он не стонал, у него расширились зрачки и он смотрел в даль серого с небом окна. Ангел намеренно не задел сердца, он добрый ведь и не хотел убивать, он вставил себе и аккуратно так дал зажить острому лезвию ножа в нескольких сантиметрах от сердца. Кровь даже не выкапала. Аккуратно… А потом были качели. Детские. Солнечные. Весёлые.
Он стоял и смотрел себе тихо в окошко и няня добрая ничего не замечала, а ангел раскачивался лёгким пёрышком на рукоятке вжившего под сердце ножа. Сердце не убивалось, до сердца оставалось ещё… Качели детские весёлые… вверх … вниз… высоко так всё… высоко… А может там – за горизонтом может быть всё-таки есть солнышко!!! …солнышко для зайчонка…
А потом он посмотрел вкруг себя, весь совсем возможно даже и хитрый, и сказал на ушко – никогда не верь, если подумается, что я сошёл с ума или умер. И действительно, с чем остальным со всем у него всегда и всё получалось, а вот именно тут, в этих двух притягательных случаях – не складывалось. Никак.
Он простаивал ночи, возвышаясь гранитом перед окном белой, успокаивающей палаты. Дежурная сиделка не заходила к нему – не тревожила.
Ёжики, ёжики близко у окошка. Проходили стайками, попарно и по одному. Это у них видимо миграционный период на фоне окошка. Зайчата не мешали им, сидели тихохонько на подоконнике. Поводили грамотно усиками, старались не сбить чтоб с пути. По комнате прыгали лёгкие белочки. Хвостиками норовя распушить совсем воздух. Но в целом он непорядка не допускал: кроме белочек в палате никого не было, а все вели себя правильно за окном. Удачно это у них получалось и тепло. В ночном воздухе. Он внимательно наблюдал отряды случавшихся крольчат верхом на козлёнках, которым бы всё скакать, они и скакали. В дальние дали, в такого не видали. За ними часто стремились стада отважных морских котиков, но это было уже не важно, потому что не догнать было крольчат на козлёнках неповоротливым глупым от повзросления котикам. В отчаянии морские котики просились часто в палату к нему, посидеть, погреться у огонька. Постоянно нельзя было, потому что всё-таки няня строгая. Но иногда он их всё же впускал. Они придумывали на скорую руку камин и грелись уже от души. Важно распуская свои мохнатые от радости усы. Это они и накуривали так плотно своими любимыми трубками, морские котики. А всё-таки это трудно было потом объяснить ночной нянечке и она ворчала, конечно, непременно, но доктору говорила не каждый раз, потому что была добрая. А это доктор, доктор да – доктор был строгий. Оно и понятно совсем, он же не жил ночью. Он жил днём и чинил тех, кто жил и днём и ночью. У него может таких ночных жителей непочатый край – целое отделение. Наберёшься тут. Строгости. Поэтому это время года называлось осень. Хоть строгий доктор и упорствовал, и категорически не соглашался, приводя на его взгляд довольно веские аргументы в пользу того, что была весна.
Утерпел:
А я ведь им говорил…
Они не поверили просто. Что это и был бог. Настоящий. Единственный. Он… а я ведь просил даже зачем-то их. Но потом ушёл. А они остались. И Он остался. Им.
