Просто удивительно, как недорого обойдется новая жизнь взамен старой, если довольствуешься малым и согласен на любую работу. После операции “Весталка” я не одну ночь просидела в интернете, сравнивая цены в хостелах, читая объявления о работе на разных языках и делая подсчеты. Во многих городах дрянная квартирка стоит триста фунтов в месяц, а койка в хостеле – десять фунтов за ночь, плюс билет на самолет и деньги на первые недели, пока ищешь работу бармена, помощника повара или гида, – и получай новую жизнь по цене подержанной машины. У меня в заначке было две тысячи, хватило бы за глаза.
А Лекси в этом разбиралась лучше меня, ей было не впервой. Не нужен ей был Рембрандт, спрятанный в платяном шкафу, сойдет и безделушка – ценное украшение, редкая фарфоровая статуэтка, да что там, даже плюшевые мишки продаются иногда за сотни, стало быть, дело за покупателем; вот вам и причина распродавать добро из дома потихоньку от остальных.
В прошлый раз она угнала машину Чеда, но на этот раз я поспорила бы на что угодно, что все было иначе. Здесь был ее дом.
– Купила бы нам всем новые кровати, – ответила я. – Мне пружины в бока впиваются даже сквозь матрас, сплю как Принцесса на горошине, а снизу слышно, как Джастин ворочается. – И снова открыла музыкальную шкатулку: разговор окончен.
Эбби тихонько подпевала, вертя в руках глиняную трубку:
На следующий вечер, после ужина, я взялась за опус дядюшки Саймона: вдруг там что-нибудь сказано о погибшей девушке из Глэнскхи? Намного проще было бы искать одной, но для этого нужно отпроситься из колледжа по болезни, а зря пугать ребят ни к чему, и вот мы с Рафом и Дэниэлом устроились на полу в нежилой комнате, разложив перед собой родословное древо Марчей. Эбби и Джастин играли внизу в пикет.
Родословное древо было вычерчено на большом потрепанном листе толстой бумаги, исписанном самыми разными почерками, от изящных выцветших букв наверху:
– Это единственное, что можно прочесть, – Дэниэл смахнул с угла паутинку, – наверное, потому, что писал не дядя Саймон. А остальное… можем попробовать, Лекси, если тебе так уж любопытно, но, как я понял, дядя Саймон писал это в стельку пьяным.
– Глянь, – я ткнула пальцем в родословное древо, – вот он, ваш Уильям. Паршивая овца.
– Уильям Эдвард Марч. – Дэниэл осторожно провел пальцем по строчке. – Родился в 1894-м, умер в 1983-м. Да, он самый. Интересно, где он окончил свои дни.
Уильям, один из немногих, перешагнул за сорок. Прав был Сэм, Марчи умирали молодыми.
– Попробуем найти что-нибудь о нем. – Я придвинула поближе одну из коробок. – Любопытство так и разбирает. Интересно, что там был за грандиозный скандал.
– Вам, девчонкам, – сказал свысока Раф, – только сплетни и подавай, – и нехотя потянулся за следующей коробкой.
Дэниэл правильно говорил, большую часть семейной хроники разобрать было почти невозможно – дядюшка Саймон любил подчеркивать и почти не оставлял места между строк, по-викториански. Я могла обойтись и без чтения, лишь высматривала изгибы заглавных У и М. Не знаю, что именно я надеялась найти в этих старых записях. Может быть, ничего, а может, опровержение ратоуэнской истории, рассказ о том, что девушка перебралась вместе с ребенком в Лондон, открыла ателье и жила долго и счастливо.
Снизу доносились голос Джастина и смех Эбби – тихо, будто издалека. Мы читали молча, лишь мерно шелестели страницы. В комнате было прохладно и сумрачно, в окно заглядывала сквозь дымку бледная луна, пальцы у меня перепачкались пылью страниц.
– А-а, нашел! – воскликнул вдруг Раф. –
