Кое-что я скрывала от Сэма. У меня зародились смутные подозрения: кто-то затаил на “Боярышник” нешуточную обиду – это раз; кто-то неизвестный, с именем на Н, встречался с Лекси на этих тропинках – это два; кто-то заделал ей ребенка – это три. И если это один и тот же человек… Сэмов отморозок неуравновешен, но у него хватает ума это скрывать – хотя бы в трезвом виде; может быть, он красив, обаятелен, наделен другими достоинствами, а Лекси, как мы знаем, выбирала по-своему, не так, как большинство людей. Может, ей нравились “плохие парни”. Случайная встреча где-нибудь на тропинке, долгие прогулки вдвоем под высокой зимней луной, под деревьями в серебре; улыбка Лекси, лукавый блеск из-под ресниц, заброшенный коттедж, укрытие под завесой ежевики…
Если тот, кого я представляла, узнал, что девушка из “Боярышника” от него забеременела, то воспринял это как дар Божий, как возможность нанести ответный удар – будто в руки ему свалился сверкающий золотой слиток, разве от такого откажешься? И убил ее.
На следующее утро оплевали нашу машину. Мы ехали в колледж – Эбби и Джастин впереди, мы с Рафом сзади, а Дэниэл уехал пораньше, посреди завтрака, и не объяснил почему. Утро выдалось серенькое, прохладное, в воздухе еще висела рассветная тишина, мелкая морось оседала дымкой на стеклах; Эбби листала свои заметки и подпевала Малеру на компакт-диске, то повышая, то понижая голос, а Раф, сняв ботинок, распутывал огромный узел на шнурке. На пути через Глэнскхи за газетным киоском Джастин затормозил, пропуская пешехода, тощего сутулого старика-фермера в потрепанном твидовом костюме и кепке. Переходя дорогу, тот махнул палкой, и Джастин помахал в ответ.
Тут старик поймал взгляд Джастина, замер посреди дороги, уставился на нас сквозь ветровое стекло. На долю секунды лицо его исказилось гневом и отвращением, он треснул по капоту палкой, и глухой лязг разорвал утреннюю тишину. Мы все подскочили, но, прежде чем успели сделать хоть что-то осмысленное, старик харкнул на ветровое стекло – прямо против лица Джастина – и не спеша поплелся дальше.
– Какого… – выпалил Джастин, – какого хрена?! Что это было?
– Не жалуют нас здесь, – невозмутимо сказала Эбби и включила дворники. Длинная улица была пустынна, ставни бежевых домиков закрыты наглухо от дождя, вдали темнела гряда холмов. И ни признака жизни, лишь мерно шаркал старик да в одном из домиков дрогнула тюлевая занавеска. – Поехали, солнышко.
– Долбаный замухрышка, – буркнул Раф. И замахнулся ботинком, сжимая его с такой силой, что аж побелели суставы. – Зря ты не газанул, Джастин. Размазал бы по этой сраной улице его мозги или что у него там в голове. – И начал опускать стекло.
– Раф, – сердито сказала Эбби, – закрой окно. Сейчас же.
– С чего бы? С какой стати нам терпеть…
– Потому что, – робко вставила я, – я хочу выйти сегодня вечером на прогулку.
Раф потрясенно застыл – на то я и рассчитывала; уставился на меня, вцепившись в ручку окна. Джастин с диким скрежетом переключил скорость и с силой газанул.
– Очень мило! – Голос у Джастина срывался: грубость всегда его ранила до глубины души. – Мило, ей-богу! То есть, понимаю, нас не любят, но это уже перебор. Что я ему сделал? Я же его пропустил. За что он так?
Ответ я знала почти точно. В последнее время Сэм зачастил в Глэнскхи. Дублинский сыщик в городском костюме ходит по домам, задает вопросы, выпытывает тайны – и все из-за того, что девчонку из Большого дома пырнули ножичком. Сэм неизменно вежлив, бережет чужое время, это не на него они взъелись.
– Да просто так, – буркнул Раф.
Мы с ним, развернувшись, смотрели в заднее стекло на старика – тот стоял на тротуаре у газетного киоска, опираясь на палку и глядя нам вслед.
– Он это сделал, потому что он чудовище пещерное и всех ненавидит, кроме своей жены и сестры, хотя, может, это вообще одна и та же баба. Черт, мы будто очутились в фильме “Избавление”![23]
– Знаешь что? – ледяным тоном спросила Эбби, не оборачиваясь. – Меня достала, достала твоя спесь! Если он не учился в дорогой частной школе где-нибудь в Англии, это еще не повод считать его человеком второго сорта. И если ты слишком хорош для Глэнскхи, поищи где лучше.
Раф открыл было рот, но тут же закрыл, лишь брезгливо передернул плечами. И с силой рванул шнурок, тот лопнул, Раф выругался под нос.
Будь наш обидчик моложе лет на тридцать-сорок, я бы постаралась запомнить его приметы, описала бы его Сэму. И при мысли, что в подозреваемые он не годится – от пятерых студентов ему бы ни за что не удрать, – я зябко поежилась. Эбби сделала погромче музыку, Раф швырнул на пол ботинок, показал в заднее стекло средний палец. Добром, подумала я, это не кончится.
– Значит, так, – сказал в тот вечер Фрэнк. – Попросил я своего приятеля из ФБР копнуть поглубже. Мол, есть основания считать, что наша девочка сбежала из-за нервного срыва, вот мы и ищем признаки, возможные причины. Так мы и думаем, позволь полюбопытствовать?
