Когда мы выбрались из машины, до меня по-настоящему дошел смысл слов Фрэнка, я впервые увидела, как выглядит эта четверка со стороны. Пока все мы шли длинной аллеей между спортплощадками, что-то переменилось, неуловимо, но определенно, как замерзает вода; они сомкнули ряды, зашагали в ногу, плечом к плечу, спины прямые, головы подняты, лица невозмутимы. Когда мы дошли до гуманитарного корпуса, нас будто окружала неприступная баррикада, сверкавшая холодным алмазным блеском. Всю ту неделю в колледже, если вдруг кто-то начинал на меня пялиться – крался мимо книжных полок к нашим кабинкам в читальном зале, вытягивал шею из-за газеты в очереди за чаем, – баррикада перестраивалась римской “черепахой” и на любопытного устремлялись четыре пары бесстрастных, немигающих глаз, обращая его в бегство. Собирать слухи мне будет трудновато, даже Бренда Четыре Сиськи и та застыла в нерешительности возле моего стола, а потом робко попросила ручку.
Диссертация Лекси оказалась намного занимательней, чем я ожидала. Отрывки, что давал мне Фрэнк, были в основном о сестрах Бронте – Каррер Белл[17] как второе “я” Шарлотты, заключенное в ней, будто сумасшедшая миссис Рочестер на чердаке; не самое приятное чтение в нынешних обстоятельствах, но примерно этого я и ожидала. А то, над чем работала Лекси незадолго до смерти, оказалось намного любопытней: Рип Корелли, автор прославленного романа “Охота на мужчин”, – на самом деле не кто иной, как Бёрнис Мэтлок, библиотекарша из штата Огайо; жизнь она вела самую безупречную, а на досуге писала мрачные бульварные романы. Мне все больше нравился ход мыслей Лекси.
Я боялась, что ее научный руководитель потребует от меня чего-то осмысленного, Лекси ведь была далеко не дура, писала интересно, оригинально, продуманно, а я за много лет отвыкла от научной работы. Если на то пошло, ее руководителя я с самого начала побаивалась. Студенты наверняка не заметят разницы – когда тебе восемнадцать, те, кому за двадцать пять, для тебя просто обобщенные взрослые, белый шум, – и другое дело тот, кто с ней общался один на один. Но первая же встреча меня успокоила. Это оказался тощий тихий малый, немного не от мира сего; он был настолько потрясен “несчастным случаем”, что глаз на меня поднять не мог, велел мне сначала прийти в себя, а о сроках пока забыть. Я решила на несколько недель окопаться в библиотеке, почитать о суровых частных сыщиках и роковых красотках.
А вечера мы посвящали дому. Что ни день выкраивали время – то двадцать минут, то час-другой – для какой-нибудь работы: отшлифовать ступеньки, разобрать одну из коробок дядюшки Саймона, поменять детали люстры, залезая по очереди на стремянку. За самую противную работу – скажем, за чистку туалетов – брались с тем же рвением, что и за интересную, для всей четверки дом был как прекрасный музыкальный инструмент, вроде скрипки Страдивари, которую нашли в какой-нибудь сокровищнице и восстанавливали с бесконечной трепетной любовью. Дэниэл в такие часы был сама безмятежность – лежит в кухне на полу в потертых брюках и рубашке в клеточку, красит плинтус, хохочет над какой-нибудь байкой Рафа, а Эбби, наклонившись к нему, макает в краску кисточку, а заодно и волосы, и нет-нет да и мазнет нечаянно его по щеке.
Все четверо любили ласковые прикосновения. В колледже мы всегда обходились без нежностей, зато дома – другое дело: то Дэниэл потреплет Эбби по макушке, проходя мимо ее кресла, то Раф обнимет за плечи Джастина, разглядывая с ним какую-нибудь находку из дальней комнаты, то мы с Джастином сядем на качели, а Эбби примостится у нас на коленях, то Раф читает рядом со мной у огня, закинув ноги на мои. Фрэнк, ясное дело, острил насчет педиков и оргий, но если бы я уловила хоть намек на эротику, то насторожилась бы – из-за ребенка, – но тут дело было совсем в другом. Это было странно и притягательно: друг для друга у них не существовало границ, не то что у большинства людей. Почти в каждом доме воюют из-за территории – то спорят до хрипоты из-за пульта от телевизора, то обсуждают на семейном совете, как делить хлеб; соседка Роба по квартире три дня дулась, если он брал из холодильника ее масло. А у этих ребят, насколько я понимала, все – за исключением, к счастью, нижнего белья – считалось общим. Дэниэл, Джастин и Раф брали из шкафа одежду без разбору, была бы подходящего размера. Я так и не поняла, какие блузки на самом деле мои, а какие Эббины. Они вырывали листки друг у друга из блокнотов, ели гренки из общих тарелок, пили из одного стакана.
Фрэнку я об этом не рассказывала, у него шуточки про оргии сменились бы мрачными намеками на коммунизм, а мне такие зыбкие границы были по душе. От этих отношений веяло теплом, надежностью. В стенном шкафу висел необъятный зеленый дождевик, еще от дяди Саймона, его надевали, если выходили под дождь; когда я его впервые накинула, собираясь на прогулку, на меня накатила странная пьянящая радость, как в школьные годы, когда в первый раз держишься за руки с мальчиком.
