– Давай, – сказала я, от души надеясь, что знаю ответ.
– Значит, так. – Эбби заправила волосы за уши, оглянулась на дверь. – Все думала, с какого конца зайти, потому спрошу в лоб, а если я лезу не в свое дело, так и скажи. Все ли в порядке с ребенком?
У меня, наверное, вытянулось лицо от изумления. Эбби улыбнулась лукаво, уголком рта.
– Прости, не хотела тебя пугать. Я догадалась. Цикл у нас с тобой совпадает, а в прошлом месяце ты не стала покупать шоколадки… а потом, когда тебя стошнило, я все поняла.
Я лихорадочно соображала.
– И ребята догадались?
Эбби чуть повела плечом.
– Вряд ли. По крайней мере, ничего не говорили.
В любом случае не исключено, что один из них в курсе, Лекси могла сказать отцу ребенка о беременности или о том, что собирается сделать аборт, он мог выйти из себя… так или иначе, от Эбби ничего не укрылось. Она ждала, глядя на меня.
– Ребенка я потеряла, – сказала я. В конце концов, это правда.
Эбби кивнула:
– Как жаль… Жаль, честное слово, Лекси. Или?.. – Она повела бровью.
– Ничего, – ответила я. – Все равно я не успела решить, как быть. Все решилось за меня.
Эбби снова кивнула – значит, я взяла верный тон, она не удивилась.
– Ребятам скажешь? Если хочешь, давай я.
– Нет, – ответила я. – Лучше им не знать.
Информация – это оружие, говорил Фрэнк. Беременность – тоже мой козырь, не хочу разбрасываться. Кажется, лишь в тот миг – осознав, что я держу про запас мертвого ребенка, как последний патрон, – я поняла, во что ввязалась.
– Что ж, понимаю. – Эбби встала, одернула пижаму. – Если тебе надо выговориться, всегда пожалуйста.
– Не хочешь спросить, кто отец?
Если ни для кого не секрет, с кем Лекси спала, то я здорово вляпалась, но почему-то я была почти уверена, что никто не знает; по всему видно, Лекси что-то о себе рассказывала только по необходимости. Но Эбби… если кто и догадался, то она.
В дверях она обернулась, дернула плечом.
– Думаю, – сказала она спокойно, – если ты захочешь мне рассказать, то расскажешь.
Когда она ушла, почти бесшумно ступая по лестнице босыми ногами, я отложила книгу и села в постели, прислушиваясь, как готовятся ко сну остальные: кто-то открывает в ванной кран, внизу Джастин фальшиво напевает себе под нос (“Го-о-о-олдфингер…”), поскрипывают половицы – наверняка Дэниэл. Мало-помалу звуки стали тише, реже, а потом и вовсе сошли на нет. Я выключила ночник: если его оставить, Дэниэл увидит свет в дверную щелку, а с меня на сегодня хватит задушевных бесед. Даже когда глаза привыкли к темноте, я могла разглядеть лишь темный силуэт шкафа, контуры ночного столика, слабое мерцание зеркала при каждом моем движении.
Все это время я старалась не думать о ребенке, о ребенке Лекси. Четыре недели, сказал Купер, меньше четверти дюйма; крохотный драгоценный камешек, цветная искра – ускользнет сквозь пальцы, и нет ее. Сердечко не больше бисеринки, трепещет, как у колибри, в нем зрели миллионы событий, теперь им не суждено случиться.
А может, и нет. Я пришла к мысли, что воля у Лекси была тверже моей – обсидиан, созданная не для атаки, а для обороны. Если она не хотела думать о ребенке, то эта радужная комета величиной с бусинку и не мелькнула бы перед ее мысленным взором.
Я хотела, страстно жаждала знать, собиралась ли Лекси оставить ребенка, как будто это и было ключом к разгадке всей истории. Наш запрет на аборты ничего не меняет, из года в год женщины длинной скорбной чередой отбывают паромом или самолетом в Англию, и не успеют их хватиться, как они уже дома. Никто на свете не скажет, как собиралась поступить Лекси, может статься, она и сама не определилась. Я уже готова была вылезти из постели, прошмыгнуть вниз, заглянуть еще раз в дневник – вдруг что-то пропустила? вдруг срок родов в декабре отмечен точкой? – нет, глупости, ничего там нет. И долго еще я сидела в темноте на постели, обхватив колени, вслушиваясь в шум дождя, и чувствовала, как батарейки впиваются в бок, в то самое место, где должна быть ножевая рана.
Запомнился мне один вечер – кажется, в воскресенье. Ребята сдвинули мебель в гостиной, вооружились циклевочной машиной, запаслись мужеством и атаковали пол, а мы с Эбби, предоставив дело им, поднялись наверх в нежилую комнату, покопаться в запасах дяди Саймона. Я сидела на полу в ворохе тряпья и отбирала то, что не доела моль; Эбби разбирала гору жутких занавесок, бормоча: “В мусор, в мусор, в мусор… вот эти стоит простирнуть… в мусор, в мусор… Боже, кто додумался купить этот ужас?” Внизу гудел циклевщик, в доме кипела работа, точь-в-точь как в дежурке отдела убийств в рядовой будний день.
– Ух ты! – воскликнула вдруг Эбби и откинулась назад. – Глянь-ка!
