Сэм ни о чем меня не расспрашивал. Разве что спросит “Как дела?” и, услышав “Нормально”, тут же меняет тему. Вначале он рассказывал о своей части работы – как проверяет мои старые дела, коллег Лекси, список местных бузотеров. Но чем дальше, тем меньше он об этом говорил. А рассказывал о другом, об уютных домашних мелочах. Несколько раз он заходил ко мне на квартиру – проветрить, привести все в порядок, чтобы не чувствовалось запустения; соседская кошка окотилась в глубине сада, а жуткая миссис Молони из квартиры снизу оставила у него на ветровом стекле злобную записку: “Парковка только для жильцов дома”. Я умалчивала о том, что мне все это кажется далеким-далеким, будто из другого мира, и таким сумбурным, что и думать об этом тяжело. Иногда я даже не сразу улавливала, о ком он говорит.
Лишь однажды, в субботу вечером, он спросил про ребят. Я притаилась в своей засаде, в зарослях боярышника, и одним глазом посматривала на коттедж. “Жучок” я обернула Лексиным носком, и у меня на груди образовалась третья выпуклость, зато Фрэнк и компания расслышат не больше десятой части разговора.
И все равно я старалась говорить потише. Мне казалось, что за мной наблюдают – наблюдают с той самой минуты, как я вышла из калитки. Ничего определенного – просто ветер, тени при луне, ночные шорохи; но тревожил холодок сзади, будто кто-то смотрит в затылок. Я собрала всю волю, чтобы не оглянуться, – если поблизости и вправду кто-то есть, пусть лучше не знает, что я его раскусила, для начала решу, как действовать дальше.
– Вы в паб никогда не заходите? – спросил Сэм.
Я не поняла, к чему он клонит. Сэм может чуть ли не по минутам расписать каждый мой день. Фрэнк говорит, он каждое утро приходит в шесть, чтобы прослушать записи с микрофона. От этого мне почему-то было не по себе, но еще неприятнее оказалось говорить об этом вслух.
– Мы с Рафом и Джастином ходили в “Погребок”, во вторник, после пар, – ответила я. – Забыл?
– Я про ваш местный – как его, “У Регана”? – что на другом конце деревни. Они туда никогда не заходят?
Мимо этого, “У Регана”, мы проезжали по дороге в колледж и обратно. Небольшой сельский паб, развалюха, втиснутая между мясной лавкой и газетным киоском, по вечерам у стены стоят непристегнутые велосипеды. Никто из наших ни разу не предлагал туда зайти.
– Если хочется выпить, проще выпить дома, – объяснила я. – Путь неблизкий, через всю деревню, да и все, кроме Джастина, курят.
Здесь, в Ирландии, пабы всегда были средоточием жизни, но с тех пор как в них запретили курить, многие стали выпивать у себя дома. Сам по себе запрет – это еще куда ни шло, хоть и непонятно, почему пить можно, а курить нельзя; смущает меня другое – до чего легко все подчинились. Для нас, ирландцев, запреты всегда были вызовом – попробуй-ка обойди! – а тут все разом превратились в покорных овец, можно подумать, мы где-нибудь в Швейцарии.
Сэм засмеялся.
– Слишком долго ты жила в большом городе. Наверняка там, “У Регана”, курить можно. А проселками туда ехать меньше мили. Не находишь несколько странным, что они туда не заглядывают?
Я пожала плечами:
– Странностей у них хватает. Не слишком компанейские – для тебя это новость? И, может статься, “У Регана” – дрянное заведение.
– Может быть, – согласился Сэм, но как-то не очень уверенно. – Когда настала твоя очередь покупать продукты, где ты покупала, в “Даннз”? А остальные?
– Откуда я знаю? Джастин вчера ходил в “Маркс энд Спаркс”, остальные – понятия не имею. Фрэнк сказал, Лекси ходила в “Даннз”, вот я там и закупаюсь.
– А здешний газетный киоск? Кто-нибудь туда заглядывал?
Я припомнила, что Раф как-то вечером бегал за сигаретами, но с заднего хода, через калитку, на бензоколонку на ратоуэнской трассе, а не в Глэнскхи.
– С моего приезда – ни разу. А что?
– Да так, – начал с расстановкой Сэм, – интересно стало. Вы ведь из Большого дома, Дэниэл из хозяйской семьи. Сейчас почти всем все равно, но нет-нет да и всплывет какая-нибудь история… Вот я и задумался, не тянется ли какой обиды из прошлого.
Не так давно британцы здесь заправляли как феодалы, целые деревни раздавали англо-ирландским семьям, и те творили с землей и с жителями что им вздумается. После независимости эта система рухнула, но в поместьях остались кое-где замшелые чудаки – живут в четырех комнатах, а остальное сдают, чтобы оплатить ремонт; большинство же Больших домов скупили корпорации, превратили в отели и спа-салоны, и их история почти забылась. Однако в иных местах прошлое оставило глубокие шрамы, там люди до сих пор помнят.
А это Уиклоу. Сотни лет в нескольких часах ходьбы от того места, где я сижу, замышлялись мятежи. Эти горы сражались на стороне повстанцев, укрывали их от солдат темными безумными ночами; коттеджи вроде Лексиного стояли разоренные – британцы вырезaли всех, пока не найдут одного-единственного укрывшегося там бунтовщика. В каждой семье есть что вспомнить.
