Прав был Сэм, слишком долго я прожила в большом городе. Дублин современен до истерики, все, что было до интернета, считается здесь нелепым и старомодным, потому я уже забыла, что значит жить там, где жива память о прошлом. Сэм родом из деревни, из Голуэя, он помнит. В уцелевших окнах коттеджа отражалась луна – дом-призрак, молчаливый, зловещий.
– Может быть, – сказала я. – Только не пойму, как это связано с убийством. Одно дело косо смотреть на ребят, когда те подходят к газетному киоску, другое – кого-то из них зарезать за то, что хозяин дома в 1846-м дурно обошелся с твоей прабабкой.
– Пожалуй, так. Но я все-таки проверю, на всякий случай. Вдруг что-нибудь да всплывет.
Я втиснулась поглубже в живую изгородь, и ветви дрогнули, будто спугнула кого-то.
– Да ну! По-твоему, здесь одни психи живут?
Сэм помолчал.
– Я не говорю, что они психи, – ответил он неохотно.
– Ты говоришь, кто-то из них мог убить Лекси за то, что сделала чужая ей семья сто лет тому назад. Тебе, пожалуй, стоит почаще выходить на люди да поискать себе нормальную девушку, которая не напарывается каждое лето на нож.
Сама не знаю, с чего я так разошлась, нагрубила Сэму. Думаю, все из-за дома. Я уже там поработала с ребятами – сегодня, например, почти весь вечер обдирали в гостиной заплесневелые обои – и успела к нему прикипеть. При мысли, что кто-то мог его вот так возненавидеть, во мне шевельнулась ярость.
– Есть в наших краях семья, – начал Сэм, – Перселлы. Их прадед или еще какой-то предок был домовладельцем. Дурной человек – селил бедняков в долг, а в счет процентов забирал у них жен и дочерей, а как натешится, вышвыривал на улицу. Кевин Перселл рос вместе с нами со всеми, зла на него не держали, все тихо-мирно, но когда мы подросли и он приударил за одной из местных девчонок, ребята собрались и задали ему трепку. И никакие они не психи, Кэсси. И против Кевина ничего не имели, парень он был славный, девчонку ту пальцем не тронул. Просто… зло не забывается, даже спустя многие годы. Такое не сотрешь.
Живая изгородь щекотала мне спину, как если бы кто-то возился там, среди ветвей, я обернулась – мертвая тишина.
– Здесь все по-другому, Сэм. Этот твой Кевин сделал первый шаг – стал ухаживать за девушкой. А эти ребята вообще ничего не делали. Просто живут здесь, и все.
Снова молчание.
– Иногда и этого достаточно – смотря по обстоятельствам. Я просто предположил.
Голос его звучал виновато.
– Верно, – сказала я, сбавив тон. – Ты прав, стоило бы проверить, ведь убийца, возможно, из местных. Прости, нагрубила тебе.
– Лучше бы ты была рядом, – вдруг с нежностью сказал Сэм. – По телефону легко запутаться, неправильно понять.
– Знаю, Сэм, – согласилась я. – Я по тебе тоже скучаю. – Я и в самом деле соскучилась. Запретила себе об этом думать, иначе легко отвлечься, а отвлекаться опасно: провалишь дело, а то и вовсе убьют; но в минуты одиночества и усталости, когда я лежала с книгой после долгого дня, меня накрывало. – Всего-то несколько недель осталось.
Сэм вздохнул.
– А то и меньше, если на след нападу. Расспрошу Догерти и Бёрна – посмотрим, что скажут. А пока… просто береги себя, ладно? На всякий случай.
– Хорошо, – пообещала я. – А завтра жду новостей. Спокойной ночи!
– Спокойной ночи! Я тебя люблю.
Меня не покидало чувство, что кто-то притаился совсем рядом, дышит в затылок. Может, разговор с Сэмом меня вывел из равновесия, только мне вдруг захотелось узнать наверняка. Шорохи в темноте, рассказы Сэма, отец Рафа – казалось, на нас давят со всех сторон, нащупывают слабые места, ждут минуты, чтобы напасть; позабыв на миг, что я здесь тоже захватчица, я чуть не крикнула: “Отстаньте от нас!” Стащила с микрофона носок и затолкала под корсет, вместе с телефоном. Включила фонарик и бодро зашагала в сторону дома.
Я знаю много способов стряхнуть “хвост”, застать преследователя врасплох или поменяться с ним ролями – правда, почти все они придуманы для городских улиц, но можно их приспособить и для глуши. Глядя перед собой, я все ускоряла и ускоряла шаг – если кто-то затаился поблизости, то выйдет из укрытия, наделав шуму. Я резко свернула на боковую тропку, погасила фонарик и, пробежав ярдов пятнадцать-двадцать, бесшумно просочилась сквозь живую изгородь на заросшее поле. Припала к земле, притихла и стала ждать.
Двадцать минут тишины – ни галька не зашуршит, ни лист не дрогнет. Если за мной кто-то и в самом деле следит, то он неглуп и терпелив, не к добру это. Наконец я вылезла из кустов обратно на тропу. Ни души – ни впереди ни сзади. Обобрав с одежды листья и травинки, я поспешила к дому. Лекси обычно гуляла около часа, так что еще немного – и меня хватятся. Над верхушками боярышника поднималось бледно-золотое зарево, это светился сквозь туман старый дом.
В тот же вечер, когда я лежала в постели с книгой, ко мне постучалась Эбби – в красной фланелевой пижамке в белую клетку, умытое лицо сияет, волосы рассыпаются по плечам; ей можно было дать лет двенадцать. Прикрыв за собой дверь, она уселась на край моей постели, поджав под себя босые ноги.
– Можно тебя спросить кое о чем?
