– Не уверен, – ответил Дэниэл. Я не поняла, к кому он обращается, ко мне или к Эбби. – Надо обдумать варианты. Сейчас, по-моему, лучше не вмешиваться. Если детектив почуял неладное, в остальном он и сам разберется, незачем его подталкивать.
– Ох, Раф. – Эбби, протянув руку, шлепнула Рафа по колену. – Прекрати.
Раф шумно выдохнул, уперся ногами в дверцу. В пробке наметился просвет, Дэниэл перестроился на другую полосу, мягко свернул с трассы, поддал газу.
Когда я позвонила в тот вечер Сэму, он уже знал и про граффити, и про взломы. Несколько дней он безвылазно проторчал в ратоуэнском участке – ковырялся в бумагах, отыскивая упоминания об усадьбе “Боярышник”.
– Да, что-то и впрямь там нечисто. В делах этот дом всплывает сплошь и рядом. – Сэм говорил горячо, вдохновенно – значит, напал на след (“Только что хвостом не виляет”, сказал бы Роб). Впервые с тех пор, как Лекси Мэдисон ворвалась в нашу жизнь, голос у него звучал бодро. – Преступности в Глэнскхи нет вообще, но за последние три года “Боярышник” взламывали четырежды: в 2002-м, в 2003-м и дважды – когда старик Саймон лежал в хосписе.
– Что-нибудь взяли? Ограбили? – Наглядевшись на “сокровища” дяди Саймона, я почти отбросила предположение Сэма, что Лекси убили из-за какой-то драгоценной безделушки, однако если в дом вламывались четырежды…
– Ничего подобного. Ни разу ничего не пропало, если верить Саймону Марчу, – впрочем, Бёрн говорит, в доме был такой бардак, что если бы что-то и пропало, старик и не заметил бы, – и никаких признаков, что искали что-то определенное. Вышибли пару стекол в задней двери, устроили погром: шторы сорвали, в первый раз на диван помочились, во второй перебили кучу посуды – ну ты понимаешь. Это не грабеж. Это месть.
Дом… При мысли, что какой-то выродок притащился сюда, все переломал, а потом извлек из штанов свои три дюйма, чтобы пометить диван, я от ярости чуть не задохнулась; только попадись он мне!
– Чудненько, – процедила я. – Может, все-таки мелюзга развлекалась? Субботним вечером в Глэнскхи податься некуда.
– Погоди, – сказал Сэм, – это еще не все. До того как Лекси и компания сюда въехали, с домом что-то творили почти каждый месяц, четыре года подряд. То в окно кирпич бросят, то бутылку об стену разобьют, то крысу дохлую подкинут в почтовый ящик, ну и стены пачкали. Вот, например, – шорох страниц записной книжки, – “АНГЛИЧАШКИ, ВОН! СМЕРТЬ ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦАМ! ИРА, ВПЕРЕД!”
– По-твоему, Лекси Мэдисон – жертва ИРА?
Спору нет, дело странное, возможно все, но столь невероятной теории еще не было.
Сэм расхохотался весело, от души.
– Бог ты мой, да нет же! Не их это почерк! Но кто-то в Глэнскхи до сих пор считает Марчей британцами, феодалами и, мягко говоря, недолюбливает. И вот еще что: две надписи, одна в 2001-м, другая в 2003-м, были одинаковые: “ДЕТОУБИЙЦЫ – ВОН!”
– Детоубийцы? – переспросила я ошарашенно, на одно безумное мгновение потеряв счет времени и вспомнив о мимолетной, тайной беременности Лекси. – Что за чертовщина? Откуда тут взяться ребенку?
– Не знаю, но выясню. Кто-то держит зло – не на Лекси и компанию, слишком уж давно это длится, и даже не на старика Саймона. Англичашки, детоубийцы – тут не об одном старике речь. Видно, весь род кому-то поперек горла, и “Боярышник”, и его обитатели.
Тропа была молчаливой, враждебной – казалось, за каждым поворотом маячат тени прошлого, помнят все, что здесь случилось, за всю историю. Я юркнула под большое дерево, прислонилась к стволу.
– Почему мы до сих пор не знали?
– Не спрашивали, вот и не знали. Сосредоточились на Лекси, кто бы она ни была, считали ее мишенью; не задумывались, что она, возможно – как бы это назвать? – случайная жертва. Бёрн и Догерти не виноваты. Опыта расследования убийств у них наверняка нет – не знают, с какого конца подступиться. Им и в голову не пришло, что для нас это важные подробности.
– Что они говорят?
Сэм вздохнул:
– Почти ничего. Подозреваемых нет, ни о каком мертвом ребенке не слыхали, пожелали удачи. Оба говорят, что за все время, сколько здесь работают, ничего о Глэнскхи толком и не узнали. Здешний народ себе на уме – ни полицию, ни пришлых не любят, а если совершено преступление, то никто ничего не видел, не слышал, разбираются сами по-тихому. И Бёрн, и Догерти сказали, даже в соседних деревнях считают, что в Глэнскхи одни психи живут.
– И на хулиганство закрыли глаза? – спросила я, голос срывался от гнева. – Взяли показания, заявили: “Тут ничего сделать не можем” – и позволили этим ублюдкам и дальше разорять “Боярышник”?
– Они старались как могли, – твердо сказал Сэм, все полицейские, даже вроде Бёрна с Догерти, для него братья. – После первого взлома посоветовали Саймону Марчу собаку завести или установить сигнализацию. А он: собак ненавижу, сигнализация – это для слабаков, могу и сам за себя постоять, спасибо большое. Бёрн и Догерти почуяли, что у него есть оружие, – вы и нашли револьвер. Они встревожились, ведь старик пил не просыхая, но ничего не поделаешь, спросили у него прямо – тот все отрицал. Не заставишь же его насильно установить сигнализацию.
