Вернувшись к столу, оглядывая комнату в поисках вдохновения, он останавливает взгляд на фотографии в рамке. Это снимок времен его миссионерской деятельности, на нем изображен он сам, гораздо более молодой, отважный, золотоволосый. Он стоит на полевом аэродроме, обнимая за плечи чернокожего парня (имени его он уже не помнит). На заднем плане самолет, на котором летал сам отец Фоули, и пилот даже дал ему подержать рычаг управления, когда они парили над горами, везя партию новых Библий. Он довольно улыбается, глядя на себя — симпатичного и молодого. Но потом его взгляд, оставив фотографию, падает на ватные шарики, лежащие рядом, и улыбка пропадает: его вновь осаждают неприятные воспоминания о двух последних неделях, когда его щупали низкорослые медсестры-азиатки, болтавшие между собой на каком-то незнакомом наречии (тык! тык! неужели они думают, что у всех людей уши одинаковые? Неужели они не понимают, что у некоторых людей устройство уха особенно сложное?).
Но потом он снова смотрит на самолет. Полет. Да, так этот паренек сам с собой играет в фрисби. Как только отец Фоули увидел запись об этом в его деле, у него появился нехороший привкус во рту; теперь ему кажется, он знает почему. Хрипловато прокашлявшись, он говорит:
— Скажи мне, Дэниел… с недавних пор ты начал… что-нибудь чувствовать?
Он видит, что после секунды раздумья губы мальчика шевелятся. Что он сказал — мысли? Похоже, он что-то сказал про мысли. Ладно, ладно. Осколки начинают укладываться в единое целое. Утрата амбиций, пустой взгляд, социопатический настрой, постоянное подергивание… Половое созревание — вот мы снова и встретились.
— Дэниел, — говорит он, — ты уже вступил в ту пору жизни, когда детство остается позади и начинается возмужание. Это чревато смятением: столько перемен происходит с твоим телом! Волосы начинают расти там, где их раньше не было, сам ты бурно растешь, и так далее. Взрослая сексуальность — один из самых драгоценных даров, которыми наделил нас Создатель, — в то же время предполагает огромную ответственность. Ибо, когда ею злоупотребляют, она способна ввергнуть человека в смертельную опасность. Я говорю о нечистых поступках.
Поначалу эти поступки могут казаться совсем безобидными. Просто от нечего делать. Может быть, тебя научил им кто-то из товарищей. Но поверь мне: они далеки от безобидности. Это скользкая дорожка, воистину скользкая дорожка. Я сам видел, как хорошие, подававшие надежды люди оказывались сломлены, раздавлены этими мерзкими поступками. Тут уже речь идет не о низкой успеваемости. Речь идет о стыде, позоре, высылке. Фамилии приличных семей оказывались опорочены на многие поколения вперед. А самое страшное вот что: ты рискуешь собственной бессмертной душой.
По округлившимся глазам паренька отец Фоули понимает, что вышел на верный след.
— По счастью, Господь в своей мудрости снабдил нас средством уйти от этой смертельно опасной западни для духа, а именно — удивительным даром заниматься спортом.
Нет-нет, опять не то. Мальчик жестикулирует и гримасничает, продолжая выкрикивать какое-то слово… A-а, плавание — вот оно что! Он занимается в команде пловцов. Нет — опять следуют протесты и молчаливая пантомима — нет, он не занимается в команде пловцов.
— Ну ладно, ладно. А в чем же тогда дело, дружок?
Мальчишка, запинаясь, сообщает ему, что бросил плавание, ушел из команды.
— Бросил? — переспрашивает отец Фоули.
Ну и ну! Да разве можно добиться успеха, выходя из игры? Разве древние римляне выходили из игры, создав свою империю наполовину? Или Господь — отступился ли Он, когда уже шел по Крестному пути к Голгофе? Да, уже ясно, что этому юноше нужна твердая рука.
— Ну, тогда прежде всего тебе нужно вернуться в команду, — заявляет он, повышая голос, чтобы заглушить ожидаемые крики протеста. — И никаких “но”! Хватит молоть вздор!
