Чанья оперлась локтями о крышку стеклянного стола и смерила Руди взглядом с головы до ног. Немного помолчав, она проговорила:
– Если так, я скажу тебе правду. Предстоящий салон – на самом деле собрание, предназначенное для начала борьбы с этим самым технобюрократизмом. Мы хотим выступить за свободный выбор жилья и переход из мастерской в мастерскую, чтобы никто не был прикован к одному месту.
– О? – Глаза Руди сверкнули. – Звучит просто отлично.
– Ты действительно так думаешь?
– Абсолютно так. Это были бы прекрасные перемены. – Голос Руди звучал чрезвычайно убежденно. – Можешь на меня рассчитывать. Помогу всем, чем смогу.
После секундной растерянности Чанья кивнула. Она пыталась понять, что на самом деле на уме у Руди, насколько искренен его энтузиазм и действительно ли он думает так же, как она и ее соратники – или он ведет себя так только потому, что хочет сблизиться с ней. Однако Чанья осознала, что, если даже дело в последнем, отказываться от помощи Руди не стоит. Им нужно было заручиться поддержкой как можно большего числа людей. А поскольку Руди был внуком консула, его поддержка могла помочь узаконить молодежное движение и убедить в его правоте еще больше людей. Быстро прокрутив эти мысли в сознании, Чанья отбросила часть осторожности.
Правда, внешне она никак не выказала этого, но, когда Руди стал помогать ей снимать со стола готовый плакат, Чанья не стала отказываться.
Люинь не удивилась поведению брата, но не поверила в его готовность поддержать юных бунтарей.
– Месяц назад, когда я говорила с ним о революции, он был резко против.
– Не знаю я, что он на самом деле думает, – сказала Чанья, – но он сказал, что тоже ненавидит технобюрократизм.
– Вот это возможно, – кивнула Люинь. – Руди всегда бунтовал против своих наставников. Помню, мне он тоже жаловался на административную структуру.
Чанья и Люинь медленно шли в сторону социального центра квартала Расселл. День был будний, поэтому людей в центре было мало. По выходным в круглых помещениях центра собирались клубы любителей искусства, кулинарные клубы, любительские танцевальные ансамбли и так далее, а на неделе залы почти неизменно пустовали. Через закрытые окна можно было увидеть то, что осталось от прошедших занятий, а к следующей встрече в выходные всё это нужно было убрать.
Дорога к социальному центру шла строго на юг. Посередине нее тянулась полоска газона, усаженного деревьями. Тенистые аллеи были идеальными для пешеходов.
– Твой брат предложил нам помощь.
– Что у него на уме, интересно?
– Он не сказал. Сказал только, что готов помочь нам всем, что в его силах.
– Это хорошо.
– Но я не знаю, насколько серьезно это было сказано.
– Я бы на этот счет не переживала, – улыбнулась Люинь. – Даже если не серьезно, он сказал так, чтобы как можно больше времени проводить с тобой. А если он и вправду будет проводить с тобой больше времени, он не сможет отказаться от своих слов. Значит, мы получим от него помощь, несмотря ни на что.
Чанья покраснела:
– О чем это ты?
Люинь рассмеялась и побежала вперед:
– Если все получится, то в один прекрасный день я назову тебя моей золовкой.
– Можно подумать, я хочу стать твоей золовкой!
– Тебе не нравится мой брат?
– Мне никто не нравится.
– Даже Сорин не нравится?
– Нет.
– Почему же?
– Я тебе уже говорила, – решительно объявила Чанья. – Я не верю в любовь.
– Ты еще слишком молода, чтобы так говорить.
– А я не верю. Я согласна с Рунге: всеми движут только собственные интересы. То, что мы называем любовью, – это всегда замаскированная самовлюбленность на службе у какого-то плана.
– И что ты думаешь о планах Руди?
– Не знаю, – призналась Чанья. – Люди могут вести себя очень лукаво. Возможно, он тщеславен и привык к тому, что все гладят по шерстке его эго. А вот я в него ни капли не влюблена, и он смотрит на меня, как на некий вызов, потенциальное состязание, возможность показать себя.
– По крайней мере, он открыто показывает, как сильно его к тебе влечет.
– Ой, я тебя умоляю. Есть только два варианта: или это мгновенный порыв с его стороны, или он обожает себя.
– Как ты можешь быть столь категоричной? – вздохнула Люинь. Сорин прав насчет тебя.
– А ты невероятно наивна, – буркнула Чанья. – Позволь тебя спросить: ты уверена в чувствах Анки к тебе?
Люинь, застигнутая этим вопросом врасплох, ответила не сразу. Беспечно рассмеявшись, она парировала:
– Не надо на меня стрелки переводить. А что, ты считаешь, что Анке не стоит верить?
– Нет, речь не о нем. Нельзя верить чувствам – вот и всё. Нельзя – и точка.
– Ты что-то слышала?
– Да нет. Я просто спрашиваю тебя: как ты можешь быть уверена в том, что он тебя любит? Он тебе это говорил?
– Нет.
– Тогда как ты можешь думать, что он верит в любовь?
– Думаю, верит.
– Мы ему верим только потому, что знакомы с ним. Но это не доказательство.
– А какое может быть доказательство?
– Никаких доказательств быть не может. – Чанья пожала плечами. – В том-то и дело. Так называемая любовь – не более чем эмоциональная реакция, когда двое вместе. Но как только порывы угасают, ничего не остается.
– Когда это ты стала таким теоретиком любви?
