В памяти Люинь возникли лица друзей. Радостные, стеснительные, гордые и взволнованные взгляды – ожидающие похвалы, – они все были так похожи, и их лица слились воедино. Они жили на разных планетах, разным был их образ жизни, но они переживали одни и те же радости и разочарования. Она помнила эти лица. Они стали ее танцем. Ей больше не хотелось спорить с Эко. Она просто пошла дальше.
Но Эко пошел за ней. Ему не хотелось ее отпускать. Низко нависающие ветви деревьев почти касались макушки, на лицо ложились пятнышки солнечного света и тени. Довольно долго оба молчали.
– Твой танцевальный ансамбль на Земле… он ведь был по стилистике очень современным, верно?
– Да.
– Как мне помнится, ты говорила, что проработала с ними всего два года? Ты просто встала и ушла?
– Хореографов нанимали только для того, чтобы они вели с нами занятия. Никому не было дела, останемся мы или уйдем. Художественному руководителю тоже было всё равно. Как только истекал срок контракта, включавшего проживание и питание, мы имели право уйти. Я не была даже одной из солисток. Так много было желающих поступить в труппу, что как только я ушла, мое место сразу заняла другая девушка.
– Нет, я не это имел в виду. Мне хочется понять,
Люинь промолчала.
– Тебе не нравилось жить в шумной городской пирамиде?
– Нет, мне это не досаждало.
– Может быть, ты не поладила с другими танцовщицами?
– Нет, они мне нравились.
– Тогда почему?
Люинь немного помолчала перед ответом.
– Потому что мне хотелось чувства, что я что-то создаю сама.
– О… Но когда я спросил тебя в последний раз, хотела ли бы ты стать великой танцовщицей, звездой… ты ответила «нет».
– Я хочу творить, но никакое величие меня не интересует.
– А ты не можешь творить, будучи просто участницей ансамбля?
– Ансамбль предпочитал танцевать отработанный репертуар или готовить танцы по особым заказам, а мне хотелось создавать свои танцы.
– Понимаю. Кажется, Камю сказал: «Творить – это значит жить дважды».
Люинь улыбнулась. Она уже не казалась такой уж напряженной.
– Наверняка ты просто вне себя от радости, что вернулась на Марс, – проговорил Эко. – Ведь здесь у тебя полная свобода творчества.
– Не совсем, – ответила Люинь.
– Почему?
– Я… – произнесла Люинь и запнулась. – Я не хочу регистрироваться в мастерской.
– Тебя что-то не устраивает?
– Это не совсем так, – сказала Люинь. Она подумала о матери. – Просто я полна сомнений в мире вокруг меня и не могу представить себе, что живу жизнью, которая предназначена для меня. Вы не можете вообразить, что означает мастерская для жизни. Хотя переходы не запрещены, крайне редко кто-либо на Марсе меняет мастерские. Каждый взбирается по карьерной лестнице ступень за ступенью и проводит всю жизнь внутри двух параллельных линий. Если бы я никогда не побывала на Земле, вряд ли бы это вызвало у меня протест. Но я там побывала. Вы же знаете, как живут земляне: человек волен прийти и уйти, волен сменить одну профессию на другую. Я успела привыкнуть к такой жизни, наполненной гибкостью и экспериментами. Я не хочу жить внутри пирамиды.
– Понимаю. – Голос Эко наполнился уверенностью. – Ты выросла на Марсе, поэтому отождествляешь себя со здешними возвышенными ценностями. Но тебе довелось пожить и на Земле, где ты успела привыкнуть к постоянным переменам. И хотя ты выступаешь и за ту, и за другую сторону, на самом деле, ни в ту, ни в другую не веришь.
Слова Эко больно ранили Люинь. Она знала, что он прав. Отсутствие веры – вот в чем была ее проблема. Она не могла целиком полностью отождествить себя ни с той, ни с другой стороной. Живя на Земле, она тосковала по дому, а теперь, оказавшись дома, скучала по Земле. В этом была ее проблема и проблема всех в ее группе.
– Почему вам так интересно то, о чем я думаю? – спросила она.
– Потому что мне хочется тебя понять.
Люинь стала думать над ответом, но вдруг заметила кнопку на лямке рюкзака Эко – кнопка горела зеленым огоньком. Работала видеокамера.
Люинь мгновенно поняла, что ее обманули. У нее заныло сердце, глаза заволокло слезами. Ей изначально совсем не хотелось говорить с Эко, но она ослабила оборону. Всё, что она ему наговорила, шло из ее сердца, а он всего-навсего старался снять видео.
– А я не хочу, чтобы ты меня понимал. Такое тебе в голову не приходило?
Ее слова прозвучали грубо, но куда более грубо было то, что себе позволил Эко. Да какое право он имел «понимать» ее? Он сыпал острыми критическими замечаниями, ему нравилось забираться в сознание персонажей, он словно бы разгадывал интеллектуальную загадку. Но чего бы ему хватило для того, чтобы понять ее и ее друзей? Как он мог почувствовать их боль, от которой разрывалось сердце, как мог ощутить их юношеское волнение, их искреннее смятение, их жажду ответов – жажду, возникшую на почве жизни в двух мирах? Даже если он вправду этого хотел, сколько из этого он действительно мог понять и ощутить?
