Эко вдруг переместился на другой берег. Всё, о чем он говорил, было верно, но ее боли он не почувствовал. Наблюдатель никогда не страдал так же, как объект наблюдения. Все проблемы в жизни были проблемами объекта. Как только ты начинал наблюдать, у тебя не оставалось проблем.
– Тебе интересно смотреть, как кто-то теряет веру?
Слезы залили глаза Люинь, но она их сдержала.
Она отвернулась и побежала прочь. Эко остался в парке. Он стоял и провожал девушку взглядом.
Когда Люинь проснулась, была ночь. Не вставая с постели, она принялась проигрывать в уме сегодняшние события. Она всё еще была очень взволнована. Перед ее глазами стояли парк и дорожка.
Она спрашивала себя, почему же она так чувствительна к разговорам о сравнении двух миров – вплоть до того, что в поисках общего между Марсом и Землей она уже не могла жить обычной жизнью. Люди наделены способностью адаптироваться. Если бы только ей удалось приспособиться к различиям в общественном порядке, с ней всё стало бы хорошо.
Но это было бы неправильно. Она не могла выразить словами боль в своем сердце, которая подталкивала ее к раздумьям о расхождениях между двумя планетами, которые заключались не только в различиях общественных институтов и порядков, а в диаметральной разнице философий.
На Земле все твердили ей о том, что они свободны и гордятся такой свободой. Люинь экспериментировала с их свободой и знала, что эти люди правы. Ей полюбилось это чувство отсутствия привязи, этого вольного плавания по течению. Но еще она помнила о том, что в детстве, когда она училась в марсианской школе, им говорили, что свободны только марсиане. Быть свободными от обеспечения основных жизненных потребностей, возможность открыть собственную мастерскую – это означало, что им не нужно было продавать свою творческую свободу за деньги. Учителя говорили Люинь, что когда человеку приходится продавать свои мысли за деньги, чтобы купить хлеба, то этот человек обречен стать рабом борьбы за существование, и что такого творца будут представлять не его произведения, а воля денег и торговли. Только на Марсе человечество было свободным. Люинь помнила картину Жана-Леона Жерома[9] «Невольничий рынок». Это полотно оставило у нее столь неизгладимое впечатление, что довольно долго на Земле Люинь не осмеливалась продавать свое творчество через Сеть.
Теперь, успев пожить на обеих планетах, она не была уверена в том, какие цепи тяжелее: цепи той системы, которая давала всем и каждому не больше и не меньше того, в чем они нуждались, или цепи бедности, рожденной борьбой за выживание. Но Люинь знала, что все люди любят свободу, и чем больше было различий в их образе жизни, тем сильнее проглядывала фундаментальная общность.
Люинь вдруг услышала голос мастери – нежный, наполненный страстью голос. Эти слова мама сказала ей, когда ей было всего пять лет.
Сердце Люинь растаяло. Мама всегда поощряла ее, брала ее с собой на все творческие мероприятия. Люинь вспомнила себя в розовом платье, на руках у мамы, а мама смеялась и говорила с друзьями в кабинете. Солнечный свет лился в окна, словно водопад, струился по книгам, заливал все взволнованные лица взрослых. Одни из них громко говорили, другие внимательно слушали. И во всех них Люинь виделась неудержимость – даже в том, как были изогнуты брови матери, которая говорила ей о свободе и смеялась, Люинь тогда почувствовала, что попала в другой мир, мир, в котором она счастлива.
«
Четырехлетняя Люинь была слишком мала, чтобы понять, что это на самом деле означает. Она сидела у матери на руках и смотрела в ее улыбающиеся глаза. Она понимала только, что ее любят, и от этого была полна счастья и гордости.
Мало-помалу к Люинь возвращались воспоминания. Ярко освещенные фрагменты и эпизоды – они не складывались в цельный сюжет. Они лежали и дремали на дне океана, которым был ее разум, а этого дна много лет не касался свет. При этом воспоминания никуда не девались. По мере того как Люинь осторожно прикасалась к ним, лед таял дюйм за дюймом и по океану катили волны.
В окно струился белый, чистый свет луны. Казалось, кровать Люинь, стоящая рядом с окном, сливается с этим светом. Снаружи окно занавешивал плющ, словно живая штора. Окно походило на ночную морскую раковину, а лунный свет был сиянием ангела.
Люинь захотелось снова увидеть кабинет родителей.
Вскочив с кровати, она оделась, тихо прошла по коридорам и вошла в кабинет.
Комната была столь же стерильно чиста, как в прошлый раз, только букет лилий исчез.
Кабинет был похож на пустую сцену, а ночь была подобна пьесе без актеров. Люинь медленно вышла на середину сцены и пошла вдоль стены. Двигаясь вдоль книжных шкафов, она произносила беззвучный монолог:
