Течение человеческой жизни полно странностей, и одна из них – это совершенно непредвиденные события, которые за какой-то день или даже час могут привести к полной катастрофе там, где царил мир, и повергнуть в безнадежное состояние тех, кто чувствовал себя в безопасности. Подобно землетрясению, внезапные происшествия врываются в рутину обычной жизни, разрушая наши надежды, разбивая наши сердца и обращая наши радости в прах и пепел отчаяния. Эти разрушительные события начинаются, как правило, среди кажущегося процветания, когда их ничто не предвещает, со всей внезапной свирепостью бури в пустыне. Мы наблюдаем их в неожиданных, почти мгновенных падениях тех членов общества, которые гордо задирали головы перед своими собратьями и служили примером свету, претендуя на то, чтобы вести за собой остальных. Мы можем проследить это и в капризных судьбах королей и государственных деятелей, которые сегодня находятся в фаворе, а назавтра оказываются опозорены. Огромные перемены происходят с необъяснимой быстротой, и мы не удивляемся, когда члены религиозных сект в дни всеобщего процветания облачаются во вретища, посыпают голову пеплом и громко возглашают: «Приготовь нас, Господи, к грядущим злым дням!» Умеренность стоиков, не позволявших себе ни радоваться, ни печалиться и державших середины между противоположными началами скорби и счастья, не предаваясь ни чрезмерному восторгу, ни черной меланхолии, несомненно была качеством мудрецов. Что касается меня, человека несчастливого с точки зрения собственного внутреннего, и лучшего, сознания, то внешне я все же был удовлетворен материальной стороной жизни и окружающей меня роскошью и начинал постепенно находить утешение в этих вещах, старался с их помощью подавлять и другие горести. Преуспевая в этом, я с каждым днем становился все более отъявленным материалистом, приверженным телесному комфорту, аппетитной еде, дорогим винам и физическим удовольствиям до такой степени, что мало-помалу лишился даже желания предпринимать какие-либо умственные усилия.
Более того, я научился, почти незаметно для себя, терпеть развращенный характер своей жены. Правда, при этом я уважал ее меньше, чем турок уважает наложниц своего гарема. Однако, подобно турку, я находил какое-то дикое наслаждение в обладании ее красотой и был готов довольствоваться этим чувством и той грубой страстью, которую оно порождало. На краткое время я чувствовал сонливое пресыщение жизнью, подобное тому, которое чувствует сытое, только что спарившееся животное. Мне казалось, что даже колоссальная финансовая катастрофа, если она произойдет в моей стране, не сможет истощить мои денежные запасы, и потому мне не нужно было прилагать усилий в какой-либо конкретной области, а оставалось просто «есть, пить и веселиться», как советовал царь Соломон. Моя умственная деятельность оказалась полностью парализована. Мысль взяться за перо, чтобы писать и попробовать еще раз добиться славы, уже не приходила мне в голову. Я проводил дни, распоряжаясь своими слугами, и даже чувствовал удовольствие, когда тиранил садовников и конюхов, и придавал себе важный вид, чередуя его с доброжелательностью и милостью к тем, кто на меня работал. Мне было прекрасно известно, как нужно себя вести: не зря я изучал повадки богачей! Я знал, что богатый человек чувствует себя самой добродетелью, когда осведомляется о здоровье жены своего кучера и посылает пару фунтов на наряд ее новорожденному. Пресловутая «доброта сердца» и «великодушие» миллионеров обычно не выходят за пределы такого рода благотворительности. И когда я, праздно прогуливаясь по своему парку, случайно встречал маленького сына сторожа и совал ему шесть пенсов, я чувствовал, что заслужил место на Небесах одесную от Всемогущего, – так высоко ценил я собственную щедрость.
Надо заметить, что Сибил никогда не совершала такого рода магнатских благодеяний. Она вообще ничего не делала для наших бедных соседей. К несчастью, приходский священник однажды обронил фразу о том, что «среди его прихожан нет большой нужды ни в чем благодаря постоянной доброте и вниманию мисс Клэр», – и с этого момента Сибил никогда никому не предлагала помощи. Время от времени она навещала Коттедж Лилий и проводила там часок-другой с его счастливой и трудолюбивой обитательницей, а иногда сама прекрасная писательница заходила к нам на обед или на послеобеденный чай, который подавали под вязами на лужайке. Однако даже я, каким бы эгоистом я ни был, замечал, что Мэвис в этих случаях едва ли оставалась самой собой. Разумеется, она всегда была очаровательна и умна; живая и веселая, она принималась рассказывать своим милым голоском о книгах, людях и вещах, поднимая разговор на такой уровень, какого никогда не достигали мы с женой. В такие минуты я хотя бы отчасти забывал о самом себе, о своей постоянно возрастающей важности и о самоуважении. И все же время от времени в ней чувствовалась какая-то скованность, в ее чистых глазах появлялось тревожное вопросительное выражение, когда они останавливались на чарующей красоте лица Сибил.
