– Да, так и есть! – сказал он. – Все салонные песни бессмысленны. Моя песня – именно салонная, она рассчитана на то, чтобы пробудить чувства у никем не любимой старой девы, склонной к религиозности!
– Какая-то чепуха! – сказал я, улыбаясь.
– Точно! Именно это я и говорю. Это полная чепуха!
Мы подошли к ожидавшей нас карете.
– Осталось всего двадцать минут до поезда, Джеффри! Поехали!
И мы отправились. Я смотрел на освещенные закатом красные остроконечные крыши Уиллоусмир-корта, пока поворот дороги не скрыл их из виду.
– Нравится вам ваша покупка? – спросил Лусио.
– Да, чрезвычайно!
– А ваша соперница, Мэвис Клэр? Нравится она вам?
Я немного помолчал, а потом ответил откровенно:
– Да, нравится. И сознáюсь вам в чем-то большем: мне нравится ее роман. Это благородное произведение, достойное пера одареннейшего человека. Мне оно всегда нравилось. И именно потому, что оно мне нравилось, я разбранил его.
– Весьма загадочный ряд действий! – улыбнулся князь. – Не могли бы вы объяснить?
– Разумеется, – ответил я, – объяснить это легко. Я завидую ее силе, и завидую до сих пор. Ее известность вызывала во мне жгучую обиду, и ради облегчения я написал против нее ту статью. Но в будущем я не сделаю ничего подобного. Пусть спокойно выращивает свои лавры.
– Лавры имеют обыкновение расти без всякого разрешения, – многозначительно заметил Лусио, – причем в самых неожиданных местах. Но их невозможно взрастить в притоне критики.
– Это мне известно! – ответил я и тут же вспомнил про собственный роман и про все благосклонные рецензии, которые он получил. – Я выучил этот урок как следует!
Князь пристально посмотрел на меня.
– Это лишь один из многих уроков, которые вам предстоит усвоить, – сказал он. – Этот был урок, касавшийся славы. А следующий курс обучения будет посвящен любви!
Он улыбался, но я чувствовал из-за его слов страх и неловкость. Мыслями я обратился к невесте и ее несравненной красоте. Сибил сказала мне, что не способна любить: не придется ли нам обоим выучить этот урок? Должны ли мы его усвоить? Или обстоятельства овладеют нами?
Приготовления к свадьбе шли быстро. Стали приходить подарки для нас с Сибил, и мне открылась доселе не известная сторона вульгарности и лицемерия светского общества. Всем было известно, как я богат и как мало действительной пользы принесут мне и моей невесте дорогие подарки. Тем не менее так называемые «друзья» и знакомые стремились превзойти друг друга если не хорошим вкусом, то хотя бы денежной стоимостью подарков. Если бы мы были молодой парой, храбро начинавшей совместную жизнь с истинной любви и неуверенной в своих перспективах и будущих доходах, то мы не получили бы ничего полезного или ценного. Каждый постарался бы всучить нам подарок подешевле. Вместо красивых сервизов из цельного серебра у нас скопилась бы большая коллекция чайных ложек из накладного серебра, а вместо дорогих книг с прекрасными гравюрами нам пришлось бы благодарить дарителей за семейную Библию ценой в десять шиллингов.
Разумеется, я вполне осознавал истинную природу и цель щедрой расточительности, проявленной светом: дары были просто взятками, присылаемыми с понятной целью. Дарители хотели получить прежде всего приглашение на свадьбу. Далее их целью было попасть в список постоянных гостей, и они предвидели приглашения на наши обеды и балы. Они рассчитывали на наше влияние в обществе и на то, что в туманном будущем в случае острой необходимости у нас можно будет занять денег.
Мы с Сибил были единодушны, скупо выражая благодарность и тая презрение к этим льстивым подношениям. Моя невеста устало и безразлично рассматривала свои сияющие драгоценности и льстила моему самолюбию, уверяя, что единственная понравившаяся ей вещь – это ривьера из сапфиров и бриллиантов, которую я преподнес ей в день помолвки вместе с обручальным кольцом из тех же драгоценных камней.
Однако я заметил, что ей пришелся по вкусу и подарок Лусио, поистине великолепный шедевр ювелирного искусства. Это был пояс в виде змеи, тело которой состояло из отборных изумрудов, а голова – из рубинов и бриллиантов. Гибкий пояс словно бы сам собой обвился вокруг талии Сибил, когда она его надела. Он был как живое существо и, казалось, дышал вместе с ее дыханием. Мне этот пояс показался совершенно неподходящим украшением для невесты, но, поскольку все восхищались им и завидовали обладательнице столь великолепных драгоценностей, я скрыл свою антипатию.
Диана Чесни проявила некоторую утонченность: она подарила весьма изысканную мраморную статую Психеи на пьедестале из цельного серебра и черного дерева. Сибил поблагодарила ее с холодной улыбкой.
– Вы дарите олицетворение Души, – сказала она, – и при этом, конечно, помните, что у меня нет собственной души!
От ее улыбки бедную Диану «пробрала дрожь до мозга костей», как уверяла меня со слезами на глазах сама добросердечная маленькая американка.
