При всем своем богатстве я не сделал ничего достойного. Я не осыпал неожиданными потоками золота тернистые пути терпеливых тружеников на ниве литературы и искусства. Я не прослыл «щедрой душой» среди бедняков. Однажды, когда худощавый молодой священник, с горящими глазами, с волевым и серьезным лицом, явился ко мне, чтобы, робея, рассказать об ужасных страданиях больных и голодающих в его приходе, расположенном в портовом районе, и попросить меня облегчить участь этих бедолаг-докеров во имя человеколюбия… – мне стыдно признаться, но я выдал ему всего лишь соверен. И его простые слова: «Да благословит вас Бог, спасибо!» – показались мне горящими углями, возложенными на мою голову.
Я понимал, что и сам он задыхался в тисках бедности и что я мог бы осчастливить его и бедный приход росчерком пера на чеке, выписанном на сумму, которая ничего для меня не значила. Тем не менее я не дал ничего, кроме единственной золотой монеты, а потом позволил ему уйти. Священник с открытой душой пригласил меня навестить его голодающую паству.
– Только не подумайте, мистер Темпест, – сказал он, – как думают некоторые из богатых, будто я прошу денег, чтобы потратить их на самого себя. Если бы вы сами посетили наш район и собственноручно раздали выбранную вами сумму, это было бы куда приятнее для меня и произвело бы гораздо лучшее воздействие на умы людей. Ибо, сэр, бедняки не всегда будут терпеливо нести возложенное на них жестокое бремя.
Я снисходительно улыбнулся и заверил его не без насмешки, что, по моему убеждению, все священнослужители честны и бескорыстны. Затем вызвал лакея, чтобы он выпроводил гостя со всей возможной вежливостью. Помню, в тот же день я пил за обедом «Шато д’Икем» по двадцать пять шиллингов за бутылку.
Я вдаюсь в эти кажущиеся пустяками подробности, потому что, взятые вместе, они дают представление о размерах и сущности тяжелых последствий, а также потому, что хочу подчеркнуть: я только следовал примеру своих товарищей. Большинство богачей в наши дни идут тем же путем, что и я, и очень немногие из них делают истинное добро обществу. Ни один великий подвиг великодушия не вписан в наши анналы. Сама королевская власть не спешит ввести это в моду: королевские дары в виде дичи и старой одежды, посылаемые в больницы, слишком незначительны и условны. «Развлечения для бедных», которые устраивают некоторые аристократы в Ист-Энде, не стоят и упоминания.
Все это жалкие подачки нашему прирученному «спящему льву», подаваемые со страхом и трепетом. Ибо наш лев бодрствует и обладает неспокойным нравом. Никто не знает, что случится, если в этом звере пробудится природная свирепость. Несколько наших сверхбогатых людей могли бы значительно облегчить бремя жестокой бедности во многих кварталах столицы, если бы, движимые благородным бескорыстием, объединились в решительном стремлении к этому и воздержались от канцелярской волокиты и пустых споров. Но они остаются в бездействии и тратят деньги исключительно на собственные удовольствия. А между тем появляется все больше грозных признаков возмущения. Бедняки, как верно сказал тот худой и беспокойный викарий, не вечно будут терпеть!
Надо не забыть упомянуть, что благодаря какому-то загадочному вмешательству князя Риманеса и к моему большому удивлению, мое имя появилось в списке участников Дерби. Как это удалось сделать, когда уже прошли все сроки, я знаю не лучше, чем то, откуда взялся мой конь по имени Фосфор. Это было великолепное животное, подаренное Лусио. Но мой друг предупредил, что следует быть осторожнее с людьми, допущенными в конюшню взглянуть на коня: нельзя никому, кроме двух конюхов, позволять задерживаться рядом с Фосфором подолгу. Ходили самые разные слухи о том, каков на самом деле мой Фосфор. Во время пробных заездов он не показал высоких результатов.
Я был поражен, когда Лусио объявил, что в роли жокея выступит его слуга Амиэль.
– Боже мой! Но это невозможно! – воскликнул я. – Умеет ли он ездить?
– Он ездит как черт! – с улыбкой заверил меня мой друг. – Он приведет Фосфора к победе.
У меня это вызывало большие сомнения: в скачках участвовала лошадь премьер-министра, и все ставили на нее. Фосфора видели немногие, а те, кто видел, хотя и восхищались его внешним видом, не могли судить о его истинных качествах благодаря заботам двух конюхов – темнолицых и молчаливых, характером и цветом лица напоминающих Амиэля.
Что касается меня, то я оставался совершенно равнодушен к результатам скачек. Меня не особенно волновало, проиграет или выиграет забег мой Фосфор. Я мог позволить себе проиграть, а если бы выиграл, то это принесло бы мне только мимолетный триумф. В победе не было ничего прочного, интеллектуального и почетного – как и вообще нет этих качеств ни в чем, связанном со скачками. Но поскольку этот вид пустой траты времени и денег был «в моде», то я действовал, как принято, чтобы обо мне «заговорили», – вот и все.
