В это время я очень мало встречался с Риманесом, поскольку был занят «урегулированием» денежных вопросов со своими стряпчими. Господа Бентам и Эллис выступали против договоренности, согласно которой я безоговорочно предоставлял половину состояния своей будущей жене. Однако я не терпел вмешательства в свои дела, и акт был подготовлен, подписан и засвидетельствован.
Лорд Элтон не мог надивиться моей «беспримерной щедрости» и «благородному характеру». Он восхвалял меня повсюду, превратившись почти что в ходячую рекламу добродетелей своего будущего зятя. Казалось, граф обрел новую жизнь: он открыто флиртовал с Дианой Чесни, но никогда не говорил и, я думаю, никогда не вспоминал о своей парализованной супруге, которая по-прежнему лежала без движения, глядя в одну точку, с лицом, искаженным смертельной гримасой.
Сибил вечно находилась у портних и модисток, и мы виделись только по несколько минут в день, успевая второпях обменяться парой слов. При этих встречах она была очаровательна и даже нежна. Я же был полон страстного восхищения и любви к ней, однако чувствовал, что она принадлежала мне лишь так, как могла принадлежать рабыня. Сибил подставляла мне губы для поцелуя, словно показывая, что я приобрел право целовать их за деньги, а не по какой-либо другой причине. Ее ласки казались заученными, а поведение тщательно продуманным и не выражавшим истинных желаний. Я пытался избавиться от этого впечатления, но оно продолжало преследовать меня и омрачало сладость ухаживания.
Тем временем медленно и почти незаметно моя разрекламированная критикой книга переставала привлекать внимание публики. Моргесон выставил большой счет за издательские расходы, и я его безропотно оплатил. Время от времени кое-какие упоминания о моем «литературном триумфе» всплывали в той или иной газете, но в остальном о «знаменитом» романе никто не вспоминал, и мало кто его прочитал. Я порадовался тому, что такую же репутацию книги, поддержанной кликой критиков и провалившейся в продажах, снискал некий роман под названием «Марий Эпикуреец»[17].
Газетчики, с которыми я раньше общался, начали разлетаться в стороны, как ошметки мусора при порыве ветра. По-видимому, они поняли, что вряд ли дождутся от меня «критических» обедов или ужинов и что мой брак с дочерью графа Элтона поднимет меня на такую высоту, где обитатели Граб-стрит не смогут дышать. Гора золота, на которой я сидел, как на троне, отделяла меня даже от закоулков, ведущих к Храму Славы.
Сам того не сознавая, я шаг за шагом удалялся от мечты, словно бы прикрыв глаза рукой от солнца и видя только сверкающие вдалеке башенки и увенчанную лаврами тонкую женскую фигуру. Эта фигура входила под колонны высокого портика и, обернувшись, улыбалась мне с печалью и с Божественной жалостью, прежде чем оказаться там, где ей предстоит приветствовать богов.
Тем не менее, если бы представителей прессы спросили, все они подтвердили бы, что я добился большого успеха. Только я сам сознавал всю горечь своего поражения. Я не смог тронуть сердца публики. Мне не удалось вывести читателей из оцепенения их скучных будней, чтобы они простирали ко мне руки, восклицая:
– Больше! Больше этих мыслей, утешающих и вдохновляющих нас! Мыслей, благодаря которым мы слышим глас Божий, провозглашающий: «Это хорошо!» – над жизненными бурями!
Я не добился этого и не мог добиться. И наихудшей была мысль, что, возможно, ко мне пришел бы неподдельный успех, останься я бедняком. Во мне погиб самый сильный и самый здоровый человеческий импульс – потребность в труде. У меня не было необходимости работать. Общество, в котором я теперь вращался, посчитало бы смешным, если бы я стал трудиться. Все ожидали, что я буду сорить деньгами и «развлекаться» самыми идиотскими способами, как развлекаются те, кого называют «сливками общества». Новые знакомые не замедлили подсказать, как лучше потратить излишки денег. Почему бы не построить себе мраморный дворец на Ривьере? Или яхту, которая затмит «Британию» принца Уэльского? Почему не открыть театр? Не начать издавать газету? Ни один из советчиков ни разу не предложил мне сделать какое-нибудь благое дело. Когда пресса сообщала о каком-нибудь ужасающем бедствии или объявляла сбор денег по подписке для облегчения чьих-то страданий, я неизменно выписывал чек на десять гиней и позволял благодарить себя за «щедрую помощь». С таким же успехом я мог бы дать десять пенсов: гинея значила для меня не больше, чем пенни. Когда стали собирать средства на возведение статуи какому-то великому человеку, который, как это обычно бывает, до самой смерти оставался жертвой клеветы, я снова пожертвовал десять гиней, хотя мог бы с легкостью покрыть все расходы на памятник, снискав похвалы и не сделавшись беднее.
