Только теперь я вспоминаю, что Дон знал, когда я езжу за продуктами, и я встречал его тут во вторник.
– Вам чертовски повезло! – говорит мистер Стейси.
Дон ничком лежит на земле, два человека опустились рядом с ним на колени. Завернули за спину руки и надевают наручники. Это происходит дольше и выглядит сложнее, чем показывают в новостях. Дон издает странный звук, похожий на всхлип. Когда его поднимают, видно, что он плачет. Слезы стекают по грязным щекам, оставляя полосы. Жаль его. Мне было бы ужасно неприятно плакать при людях.
– Сволочь! – выплевывает Дон. – Ты меня подставил!
– Я не подставлял! – говорю я.
Я хотел бы объяснить, что не знал, что полицейские узнают, что я не поехал домой, и приедут сюда, но Дона уводят.
– Такие люди, как вы, сильно усложняют нам работу! И я имею в виду не аутистов, а людей, которые не соблюдают элементарной осторожности!
Мистер Стейси все еще сердится.
– Я должен был купить продукты, – повторяю я.
– А в пятницу должны были постирать?
– Да, – говорю я. – И это было днем.
– Могли бы кого-нибудь попросить!
– Мне некого…
Мистер Стейси странно смотрит на меня и качает головой.
Не понимаю, что за музыка звучит в голове. И что я чувствую. Я хотел бы попрыгать, чтобы упокоиться, но тут негде прыгать – асфальт, ряды машин, остановка. Не хочу садиться в машину и ехать домой.
Меня спрашивают, как я себя чувствую. Некоторые светят в лицо яркими фонариками. Говорят, что я «бедный» и «испугался». «Бедный» – выражение сочувствия, так многие называли меня после смерти родителей. Сейчас я себя бедным не чувствую. Когда Дон мне угрожал, я действительно испытал страх, но больше было грусти, злости и досады на собственную глупость.
Я ощущаю себя очень живым, и еще я крайне озадачен. Почему никто не догадывается, что я рад и счастлив? Меня пытались убить, но безуспешно. Я жив и ощущаю это всем существом. Чувствую, как одежда касается кожи, вижу, какого цвета свет фонаря, осознаю, как воздух наполняет легкие. В другой день я был бы перегружен информацией, но не сегодня – сегодня мне хорошо. Хочется бегать, прыгать и кричать, но это неприлично. Хочется схватить Марджори в охапку и поцеловать – но ее тут нет, и это совсем уж неприлично.
Интересно, а здоровые люди расстроены, грустят и нуждаются в сочувствии, когда чуть не погибли? Не представляю, что можно испытывать что-то, кроме облегчения и счастья, но мало ли. Может быть, они думают, что я отреагирую по-другому, потому что я аутист? Я не знаю и не рассказываю им о своих чувствах.
– Вам не надо за руль, – говорит мистер Стейси. – Позвольте, один из наших ребят вас отвезет!
– Я доеду! – говорю я. – Я спокоен.
Хочется остаться одному в машине со своей музыкой. К тому же опасности больше нет – Дон мне больше не навредит.
– Мистер Арриндейл! – Следователь склоняет ко мне голову. – Вам кажется, что вы спокойны, но после такого никто не может быть спокойным. Быть за рулем сейчас небезопасно. Пусть вас подвезут.
Я знаю, что доеду, поэтому мотаю головой. Он, пожав плечами, говорит:
– К вам зайдут взять показания, мистер Арриндейл. Может, я. Может, кто-то другой.
Он удаляется. Толпа постепенно расходится.
Тележка лежит на боку. Пакеты выпали. Еда рассыпана по асфальту и растоптана. Выглядит противно, у меня даже сводит живот. Нельзя оставлять грязь. И мне нужны продукты – эти испорчены. Я не помню, что успел убрать в машину, а что нужно купить заново. Мысль о возвращении в шумный магазин пока невыносима.
Надо убрать мусор… Я наклоняюсь. Отвратительно – хлеб, разбросанный, размазанный по грязной мостовой, разлитый сок, помятые консервы. Что ж, все равно нужно убрать, хоть и противно. Наклоняюсь, подбираю, уношу, стараясь прикасаться к еде как можно меньше. Еда пропадает, и это ужасно неправильно, но я не могу есть грязный хлеб или пить пролитый сок.
– Вам помочь? – спрашивает кто-то.
Я подпрыгиваю, а мне говорят:
– Простите. Мне показалось, вам нужна помощь.
Полицейские машины разъехались. Я не знаю, когда они уехали. Стемнело. Я не знаю, как объяснить, что произошло.
– Ничего страшного. Продукты рассыпались, – говорю я.
– Помочь? – переспрашивает подошедший – крупный лысеющий мужчина с кудрявыми волосами вокруг лысой макушки.
На нем серые штаны и черная футболка. Не знаю, принять ли его помощь. Не знаю, как правильно поступить в этой ситуации. Этому нас не учили в школе. Он уже подобрал две помятых банки – одну с томатным соусом, одну с фасолью.
– Эти не разбились, – говорит он. – Помялись только.
Он протягивает мне банки.
– Спасибо, – говорю.
Полагается говорить «спасибо», когда тебе что-то дают. Мне не нужны смятые банки, но неважно, нравится тебе подарок или нет, надо сказать «спасибо».
Он поднимает расплющенную коробку, из которой сыплется рис, и бросает ее в мусорку. Когда все, что можно подобрать, в мусорном баке или в машине, мужчина, помахав мне рукой, уходит. Я даже не знаю его имени.
