В течение нескольких дней, все время под руководством Марковаца, Байкич прислушивался к подземному гулу клубных разговоров и партийных интриг. Люди вдруг стали молчаливы и скрытны. Избегали друг друга. В воздухе царила неизвестность, тягостное ощущение неуверенности. То в одном, то в другом углу здания распространялись самые фантастические вести, которые через минуту опровергались или заменялись другими, еще более невероятными. Чаще всего толковали о том, что Солдатовича в конце концов приперли к стене, что, отложив проверку мандатов, он пустил в ход последнее средство, а теперь перевес на стороне общенациональной, партии и оппозиции, членов аграрной, мусульманской и католической партий. Как только будут проверены первые десять мандатов, члены аграрной партии представят и остальные, и через три дня в скупщине будет новое и крепкое большинство. Настанет новая эра объединения государства и созидательной работы. Конечно, лишь при условии, что общенациональная партия не распадется. Но считали, что до этого не дойдет, что целью последних шумных выступлений Деспотовича было обеспечить в будущей коалиции общенациональной и аграрной партий ведущую роль. К этому добавляли, что Деспотович продолжал ходить в свой старый клуб. Нет, ничего не случится. И что может поделать Деспотович один? Куда ему деваться? Да еще в такой момент? Но тем не менее, атмосфера в кулуарах накалялась. Она заразила и Байкича. Он уже барахтался в противоречивых известиях. Он ждал, что вся эта лихорадка завершится несколькими красивыми речами, взаимными упреками и под конец здоровой потасовкой в виде апофеоза: соглашения. Но водоворот, в который попала в этот июльский день старая кавалерийская казарма, превзошел все его ожидания. Он взволнованно пробирался по извилистым коридорам, смущенно стоял в кипящей ложе журналистов, тщетно старался помочь Марковацу. Депутаты носились сломя голову. Шефы партий и фракций, запершись по кабинетам, вели переговоры через своих доверенных людей; секретари, стоя у дверей, читали журналистам решения клубов и коммюнике. В зале беспрестанно сменялись ораторы: примечания к протоколу сыпались со всех сторон, слово для личного заявления предоставляли весьма охотно, клубок заматывался все больше и больше при смехе одних и бурном протесте других, требовавших, чтобы перешли, наконец, к повестке дня. Председатель скупщины беседовал со своим заместителем; министры в полном составе циркулировали между министерскими креслами и министерской комнатой. То здесь, то там сходились группы депутатов. Столкновения оппозиции с правительственным большинством становились все острее. Происходило нечто невероятное: большинство, принужденное покориться, учинило обструкцию. Был момент, когда два разъяренных депутата после краткой словесной перепалки обменялись несколькими ударами. Председатель ежеминутно прерывал заседание, что не только не умиротворяло толпу, а, наоборот, возбуждало. Заседание из дневного перешло в вечернее, а из вечернего в ночное. В тяжелом, спертом воздухе, в сизом тумане табачного дыма, проникавшего из коридоров, в монотонном гудении электрических вентиляторов, под белыми снопами ослепительно яркого света, лившегося с потолка, фигуры людей стали казаться усталому Байкичу призраками. Какие-то полоумные духи там внизу, в зале, творили что-то непонятное и бессмысленное, и только огромным усилием воли ему удавалось вернуться к действительности и осознать, что это вовсе не духи, а потные взъерошенные люди, осыпавшие друг друга отборной бранью; что там внизу самые обыкновенные люди, которые бьют кулаком по кафедре и до умопомрачения кричат: «Господа! Братья!»
