- Что тебе до меня? – я бросил взгляд в его сторону, – Для всех я мертв, я сгорел в собственном доме. Что мешает тебе сейчас уйти и забыть обо мне как об отрезанном ломте?
- Твоя музыка, – ответил тот, грузно садясь на стоящий у стены стул, и я в очередной раз замолчал, удивленный его словами. – Я не буду лгать, что все дело только в тебе одном и что дороже друга у меня никогда не было – нет. Не умей ты сочинять столь божественную музыку, в моих глазах ты был бы не более, чем неприятный, капризный, как дитя субъект. Но это не так. Лишь благодаря твоей музыке я убежден, что это не так. Ничтожествам не дано таких способностей, ибо само их наличие возвышает и учит владельца многим недоступным обычному человеку вещам. Именно поэтому я не хочу тебя терять. Ты должен уехать, Валентин. Уехать и залечить раны где-нибудь, где тебя никто не найдет. Я хочу, чтобы твой гений существовал и дальше, создавал новые композиции. Не поддавайся сиюминутной глупости своих эмоций и послушай меня. Они ищут тебя, Валентин. Париж не так велик, чтобы они не нашли человека, да еще и такого известного, как ты. Позволь мне помочь тебе, умоляю!
Мольба. Именно это я видел в его взгляде. Неподдельная мольба и желание сохранить меня.
- Почему? – прошептал я. – Почему, Сарон, ты служишь в этом ордене? И зачем помогаешь мне? Не верю, что только из-за музыки.
- Да – не только поэтому. – согласился тот, – Я понимаю тебя. Теперь понимаю. Это не люди – те, кто служит этой организации. За малейшее неповиновение они лишают тебя всего, что тебе дорого…- на глаза толстяка навернулись слезы, – Они убили мою жену и дочь. Я им этого никогда не прощу. Я сделаю все, чтобы стереть эту клоаку с лица земли. И тебе пропасть не позволю. Теперь я служу там по той же причине, что и ты – лишь во имя сохранения себя. Хотя бы себя. – сказал он. Слезы высохли. Теперь он просто устало глядел на меня. Почему у меня сложилось впечатление, что я его никогда не знал? Почему я раньше не видел его таким? Или...он не был таким?.. Горе его так сильно изменило?
- Хорошо, – наклонил голову я, – Что ты предлагаешь мне делать?
- Я предлагаю тебе отправиться в Австрию, – сказал он, – В небольшую провинцию. У нее нет официального названия, но местные жители дали ей имя Дойч-Вестунгарн.
- Провинция? – слегка удивился я.
- Она-то тебе и нужна, – заверил Люсьен, – Ни к чему шумные столицы. Там, во-первых, могут быть члены ордена, во-вторых, слишком пыльно и шумно. Тебе нужно залечь на дно, а провинция – это тишина и неизвестность. Там легко затеряться.
- И где я там буду жить? – перешел я к другой стороне вопроса, – Там есть гостиницы?
- Нет, – покачал головой Сарон, – Но они тебе ни к чему. У меня имеется прибежище – особняк в Южном Дойч-Вестунгарне. Эта часть мало, я бы даже сказал, совсем не посещается иностранцами, хотя места там чудесные: зеленые холмы, леса, виноградники. Неподалеку есть небольшой пруд. А в нескольких километрах озеро Нойзидлер-Зе. Думаю, тебе там понравится.
- Да, похоже на то...- пробормотал я, ибо ничего против природы не имел, но до сих пор не был уверен, что целиком и полностью отдаю отчет своим действиям. Должно быть, это последствия переживаемых мной в последние дни шоковых ситуаций одной за другой, а возможно, я все еще не доверял Сарону в должной мере.
Но, тем не менее, согласился уехать.
- Что ж, да будет так. – сказал он.
Поездка в Австрию заняла почти неделю. Проливные дожди и скользкие дороги отнюдь не способствовали быстрому передвижению и лошади то и дело оскальзывались в липкой грязи. От постоянной тряски рана заныла в два раза сильнее, причиняя мучительную боль и потому, по прибытии в Дойч-Вестунгарн, я даже не обратил внимания на окружавшую меня местность и даже внешний вид дома. Мне было все равно. Хотелось лишь обезболивающего и долгого, не потревоженного ничем сна.
Смутно помню, как добрался до постели. В памяти остался лишь непонятно откуда взявшийся взволнованный женский голос, на немецком отрывисто проговаривающий какие-то ругательства вроде: «Идиоты!».
Относилось ли это ко мне или только к лакеям и кучеру, я не знал. Самым страстным моим желанием было как можно скорее забыться, что я и сделал, отпустив свое вымотанное сознание в благословенную темноту.
Из нее меня неспешно вывел негромкий стук ветки клена в оконное стекло. Было тепло и приятно. Где-то далеко, сквозь сон угадывался умиротворяющий шум дождя. Господи, такого покоя и абсолютной безмятежности я не чувствовал уже много лет. Состояние сродни смерти, сродни функционированию во чреве матери. В нем хочется находиться вечно. В этом мягчайшем, бархатном коконе ты чувствуешь себя защищенным от всех невзгод и страстей мира.
Я приоткрыл глаза. О нет, это вовсе не Забвение и не материнский живот, а всего лишь кашемировое одеяло – но мягкое и приятное на тело.
