Комната, в которой я находился, была похожа на помещение охотничьего домика – кругом было дерево, практически не встречалось в интерьере камня, только камин. Деревянные полы с постеленными коврами темно-красных и коричневато-болотных оттенков, главным украшением которых являлись крупные, незамысловатые арабески. На стене висела голова оленя и несколько изысканных гобеленов весьма хорошего качества с изображениями абстрактных сюжетов: какие-то маки на темном болотном фоне, силуэты вакханок с винными чашами. Один гобелен, самый маленький, но самый роскошный, был посвящен религиозной тематике – изображению святого Рафаила с полотна Эстебана Мурильо. Вероятно, он заменял икону. Однако у меня не поворачивался язык назвать его ею – настолько пронизана едва уловимой чувственностью, почти эротизмом, была эта античных очертаний фигура: и темные кудри, и отставленная в сторону нога, и ангельски-смиренный взгляд больших глаз вниз. С трудом отвлекшись от дальнейшего – возможно бесконечного созерцания совершенного лика, я обратил внимание, что перед камином стояло кресло и небольшой изящный столик со свисающей скатертью приглушенного нефритового цвета, вернее, это было чем-то вроде шали тонкой вязки с кистями. На ней стояла фарфоровая китайская ваза с небольшим букетом пурпурных хризантем, чей горьковатый, осенний запах разносился по комнате, будоража мои привыкшие к светской изощренности чувства своей почти мещанской простотой. Здесь все дышало ею, растворялось в звенящей тишине, повергая меня в странное состояние прострации, и... мне это нравилось. Собственный разум казался необычайно чист и ясен, его не кружило в безумном водовороте суеты и шума, как обычно случалось при каждом пробуждении в Париже. Нет. Здесь словно остановилось время. Как и сказал Сарон – тишина и неизвестность.
Я так давно, сам о том не подозревая, нуждался в ней.
Встав с кровати, я поморщился – в груди ощутимо заболело. Видимо, постоянная вибрация кареты сделала свое дело – растравила нервные окончания близ повреждения, тем самым в очередной раз затормозив заживление. Но меня это мало волновало. Куда сильнее мне хотелось выяснить, где я нахожусь и осмотреть дом, в котором мне предстояло прожить неопределенный промежуток времени.
Он оказался довольно большим для «деревенского», как выразился сам Люсьен – в два этажа, но меньше моего сгоревшего поместья. Отличительной чертой его внутреннего убранства было обилие деревянных материалов всех мастей: дуб, кедр и осина, красное дерево и эбен и так далее. Вздумай здесь кто-нибудь устроить пожар, не осталось бы ни былинки, наверное. Но благодаря столь щедрому обилию естественного материала, помещения особняка были словно наполнены воздухом и дышалось здесь также легко, как и в лесу. Нередко мне даже удавалось уловить душистый аромат того или иного дерева. Это были поистине удивительные ощущения. Проповедники простых счастий.
Несмотря на то, что металла и камня почти не присутствовало, интерьер отличался незаурядной утонченностью, даже изысканностью, не углубляясь совсем в деревенскую простоту: помещения, выдержанные в спокойных, часто травяных, нейтральных или теплых тонах. В мебели присутствовала изящная, поразительной тонкости резьба. Обивки из шелка, льна и бархата. Легкие занавески и тяжелые портьеры. Лестница, поскрипывающая на каждом шагу. И неизменное, звенящее безмолвие.
Так я бродил по особняку Сарон, пока внезапно не услышал шум, и, пройдя на него прямо по коридору, оказался в небольшой, но очень светлой кухоньке, в которой суетилась грузная дама средних лет с шоколадного цвета кожей. Должно быть, африканка или бразильянка с африканской примесью. В светлом платье в бледно-голубую вертикальную полоску и белом фартуке. Служанка? На голове у горничной была завернута тюрбаном белая хлопковая ткань – такая чистая, что я невольно проникся к ее владелице толикой расположения. Она была очень опрятна на вид, и потому смотреть на нее было в удовольствие.
Взяв корзинку с фруктами, она развернулась, собираясь, по-видимому, куда-то уйти, но, упершись в меня взглядом, пронзительно вскрикнула, как испуганная чайка, выронила корзину и села на колени. Яблоки и груши покатились к моим ногам.
- Пожалуйста, не бойтесь, – сказал я по-немецки, помогая все еще трясущейся от пережитого испуга служанке подняться с пола, – Хотя мое лицо сейчас, должно быть, затрудняет исполнение моего желания.
Чего скрывать: я знал, как уродлив и страшен на тот момент был мой лик. Он по сей день таков, хотя значительное количество ожогов бесследно исчезло, оставив лишь несколько больших рубцов.
- Простите меня, хозяин. Не ожидала я, что вы так скоро проснетесь...- забормотала она низким голосом, ставя корзинку на стол и подхватывая с пола несколько яблок.
- Вы домоправительница? – осведомился я, чтобы сразу расставить все точки над «i» и утвердиться, кто есть кто.
